Ch 1 — Wake up

      В такой жаркий день на улице, а особенно в порту, собралось на удивление много людей: торговцы, пытающиеся привлечь потенциальных покупателей; рыбаки или моряки, выходящие с пришвартованных кораблей, чьи белые паруса развевались на лёгком ветру; бедняки, которые старались держаться подальше от шумного рынка, и конечно же люди, которые приплыли в прекрасную столицу Мисра именно для того, чтобы попасть на этот самый рынок.       Среди такой толпы никто не заметил абда, пусть и одетого достаточно экстравагантно, идущего в богатый район к леде Окетре, который напевал какую-то мелодию, без проблем неся в своих руках продукты. Несмотря на то, что Окетра просила принести продукты как можно быстрее, абд не мог не задержаться на рынке: он парень рукастый и сам предлагает помощь — за достойную оплату, конечно же. Многие торговцы такое ценят и могут даже скидку сделать, что всегда оставляет абда удовлетворённым: всё-таки утены на дороге не валяются. Да и к тому же, Нинель и её муж очень рады поболтать с хорошим человеком, который, хоть и молчалив, но никогда не отказывается от разговора — вот и получилось вместо полчаса полтора.       Хоть Лололошка и задержался на час, он не видел смысла спешить: всё равно уже опоздал, а Окетра находит его компанию весьма приятной, так что наказания никакого не предвидится. К тому же он — свободный абд, куда хочет, туда и ходит. В пределах разумного, конечно. А разумен Лололошка всегда, даже когда кажется, что в голове у него перекат поле, а решения он принимает не думая дважды. "Почему-то создаётся ощущение, будто бы кто-то уже называл меня идиотом"—в слух рассуждает абд, поворачивая за угол—"Хотя какая разница — я же себя таковым не считаю!"—Лололошка кивает своим мыслям, приближаясь к обители леди Окетры.       Здания уже совсем близко — пару метров и на месте. Однако плохое предчувствие, которому он привык доверять, останавливает абда: кажется, что стоит ему войти и случится что-то страшное — он увидит то, чего видеть не следует. Увидит что-то, что навсегда оставит шрам на его итак израненной душе и будет преследовать его в кошмарах.       Лололошка сглатывает и вертит головой, прижимая пакет ближе к груди — это всё бред и игра его перегретого на солнце разума, не более. Сейчас он спокойно войдёт в дом и его встретит леди Окетра, которая отругает своего абда за слишком долга отсутствие — для приличия, а не потому что она зла на самом деле, — но после пригласит его на кухню выпить чаю, сказав, что они все его заждались. Подобные мысли пробудили в Лололошке аппетит и желание поскорее вернутся домой, поэтому он, не думая дважды, сделал шаг вперёд.       Мир закружился и Лололошка чуть не потерял равновесие, когда в глазах на секунду потемнело. В желудке завязывается узел, а комок в горле создаёт ощущение, что его завтрак окажется на земле сдвинься он хоть на миллиметр. Тучи начали сгущаться, что ещё сильнее раззадоривает итак тревожный разум, который напридумывал себе страшные картины, где он видит трупы своих друзей, а рядом с ними стоят какие-то маргиналы, которые так и ждали его прихода: в их глазах недобрый блеск, когда они хватают за волосы одну из своих жертв и прижимают нож к чужому горлу. Возможно даже эта жертва — один из друзей Лололошки — будет смотреть на него глазами полными слёз и надежды на спасение, потому что вдруг они ещё живы? Вдруг его друзья сидят запершись в комнате, зажимая друг другу рты в ожидании его прихода? Вдруг они молятся... Почему он не может вспомнить имена богов, которым они бы молились? И почему "богов"? Разве Бог не один? А его друзья? Как звали его друзей? Как они выглядели? Как они, чёрт возьми, выглядели?! Какого пола они были? Может быть какие-нибудь отличительные черты? Да, они определённо были! Но почему Лололошка не может вспомнить ни одной? Почему когда он думает о друзьях, то на ум приходит лишь зияющая пустота, будто бы у него в голове действительно лишь перекат поле?       Неужели тот кузнец, которому Лололошка принёс железа и который его за это угостил соком, что-то подсыпал ему в напиток? А может пока он спал ему что-то вкололи? Нет, ему не могли ничего вколоть: он был не один... Не один же, верно? Он же не придумал себе друзей, чьё присутствие осталось в голове лишь фактом, будто бы он вычитал его где-то в учебнике, где писали о том, что человек — существо социальное? Нет, у него определённо были друзья: сегодня в порту он, например, разговаривал с... А с кем он разговаривал? Как её звали — нет, их было двое — как их звали? Он же не мог ни с того ни с сего лишиться воспоминаний, верно? Это было бы абсурдно! У него определённо были друзья, да, он просто перегрелся на солнце оттого никого и не помнит!       Лололошка несколько раз перевёл дыхание и посмотрел на дверь как на своего самого страшного врага: если он переступит порог этого дома и никого не увидит, значит он действительно сошёл с ума, но если там кто-то будет, то Лололошка, пусть и не сможет их спасти, но сможет с уверенностью убедить себя в собственном здравомыслии, а может и кого-то спасти если кто-то жив — как ни посмотри, одни плюсы. Если же он не войдёт, а наоборот убежит куда подальше, что и советует ему интуиция, то Лололошка не только оставить кого-то — предположительно, своих друзей — умирать, но и будет сомневаться в собственном здравомыслии остаток пути. К тому же если он уйдёт, то куда ему идти? Скитаться по улицам или стоять на коленях в порту, прося милостыню? Нет спасибо, Лололошка знает себе цену.       Взвесив все "за" и "против", он решает войти в дом. Интуиция кричит ему не делать этого, но Лололошка мастер в том, чтобы игнорировать собственное предчувствие в угоду каких-либо внешних или внутренних причин. И пусть даже ноги трудно переставлять, тошнота подкатывает к горлу с новой силой, а узел в желудке затягивается сильнее, мироходец продолжает идти, пока не доходит до двери.       Казалось бы, последний рывок — открыл и зашёл. Однако в этом-то всё и дело: последний рывок означает, что независимо от того какое решение в итоге будет принято, другое решение станет недоступно, будет отметено в сторону и с этим больше ничего нельзя было поделать — останется только жалеть, если принятое решение окажется неправильным. В таком случает более логичным и безопасным кажется бездействие, но даже если просто стоять перед этой дверью, это всё равно ограничит его выбор — хотя скорее доведёт до нервного срыва из-за тревоги или заставит выблевать кишки из-за того, что узел затянется слишком туго, а комок в горле отнимет возможность дышать.       Всё-таки как не посмотри, но решение принять надо. Лололошка это прекрасно осознаёт и даже знает, какое решение в итоге будет принято, однако это не мешает его беспокойному разуму рисовать тревожные картины того, что может быть по ту сторону двери. «Так, Лололошка! Соберись!»—приказывает он себе, сжимая руку на ручке двери—«Ты столько пережил, так какого чёрта тебя пугает какая-то дверь?»—что он имел в виду под "столько пережил" Лололошка вспомнить не может, однако подобные размышления придают ему шаткую, но уверенность, позволяя заглушить тревогу.       Сделав вдох и выдох, мироходец резко открывает дверь, зажмурив глаза. Дверь открывается со скрипом и ударяется о кирпичные стены — что-то даже, кажется, падает на пол. Лололошка крепко прижимает пакет к груди двумя руками, будто бы продукты внутри способны его защитить в случае опасности, и прислушивается к окружению.       Вокруг тихо — даже ветер не воет. Лололошка хмурит брови и напрягает слух, пытаясь услышать хоть что-то, но слышит ничего. Абсолютно ничего. Будто бы мир застыл или все разом исчезли, оставив его наедине с тревожными мыслями, которых становится всё больше и больше, а сами они становятся всё более неуловимыми, превращаясь в какую-то уродливую кашу внутри его черепной коробки.       Разом все ощущение обостряются и притупляются: Лололошка чувствует себя переполненным стаканом, в который продолжают лить воду, но при этом этой самой наполненности в полной мере не ощущается. Всего слишком много, но одновременно недостаточно и в то же время будто бы всего в достатке — такое ощущение, словно Лололошка смотрит на мир через кривое зеркало, узнавая своё отражение и в то же время не узнавая его вовсе из-за кривизны, созданной стеклом. Правда вот, его глаза всё ещё плотно закрыты.       Может в этом и дело? Может быть если Лололошка откроет глаза и наконец переступит порог, то это чувство от которого кружит голову и сжимает внутренние органы исчезнет? Ведь его сомнения по поводу "войти или нет" рождались именно из-за страха неизвестности: Лололошка не знал, что находится за дверью. Сейчас же, когда дверь открыта, он всё ещё не видел что же там такое, однако никто на него не напал, никто ему ничего не сказал — по ощущениям, в доме вообще никого нет. Но что если этот кто-то просто ожидает того момента, когда Лололошка откроет глаза? Всё-таки природа затихает, когда хищник рядом.       Мироходец вертит головой из стороны в сторону, пытаясь убедить себя, что если бы кто-то действительно был, он уже давно бы напал на абда, стоящего в дверях с закрытым глазами и трясущегося как осиновый лист. Ну либо же было слышно бы чьё-то дыхание кроме его собственного или чувствовался бы чей-то взгляд, прожигающий в нём дыру (ни того не другого не наблюдалось).       Решив, что довод вполне логичный, Лололошка переступает порог дома, поворачивается и тихонько закрывает дверь. На секунду он колеблется: сомнения опять затапливают его беспокойный разум. Однако за все эти невыносимые несколько минут, которые по ощущениям были днями, мироходец стал настолько сыт по горло бесконечными сомнениями и беспочвенной тревогой, что просто решил плюнуть на это и резко повернуться лицом к комнате, сжав в руках пакет с продуктами. Он проходит несколько метров, открывает глаза и сталкивается с людьми, свернувшимися в калачик на полу, которые держатся за голову как будто бы в истерике.       Лололошка роняет пакет с продуктами на пол и отходит назад, спотыкаясь о ковёр. Он падает, но совсем не чувствует боли от приземления: взгляд его тёмных глаз сосредоточен на людях перед ним, которые умоляют мироходца закончить их страдания. Они кричат и умоляют, а их глаза устремлены точно на него: широко раскрытые и пустые, будто бы он смотрит в каньон, не имеющий дна, а тот смотрит на него в ответ, зовя к себе — узнать, что скрывается за загадочной темнотой.       Чем дольше Лололошка смотрит, тем сильнее увеличивается непонятное давление в груди и дрожь в руках, а сердце, кажется, готовится вырваться из тела и упасть прямо на пол — туда, где лежат эти люди с пустыми глазами, прямо к ним в качестве трофея, сделав Лололошку таким же пустым и кричащим в ужасе, чтобы захотелось разодрать себе глотку в попытке добраться до голосовых связок. «ЛОЛОЛОШКА, ЗАКОНЧИ ЭТО, ПОЖАЛУЙСТА!»—крик, который по ощущениям произносят миллионы голосов разного тембра и высоты, заполняют собой всё пространство комнаты. Они оглушают и мироходец хочет заткнуть себе уши, абстрагироваться от этого слухового ужаса, однако его руки остаются на месте, опираясь на холодную плитку позади его дрожащего тела.       Лололошка пытается, действительно пытается двинуть хотя бы пальцем, но он как будто статуя, приросшая к полу — такой же неподвижный с неизменным выражением ужаса на лице и такой же холодный с бледной как у трупа кожей. «Двигайся!»—кричит себе Лололошка, сжимая зубы до скрежета. «ОСТАНОВИ ЭТО ТЫ, ПРОШУ!»—ответом ему служит крик от которого кровь стынет в жилах. Лололошка застывает на месте как каменное извояние: он уже переживал это прежде, он уже слышал эти слова — это уже было. И от этого понимания ужас возрастает в несколько раз. «Нет! Я не хочу переживать это вновь!»—Лололошка не знает, что он не хочет переживать опять — он не помнит — единственное, что ясно отпечаталось в памяти — ужас, когда это произошло.       По виску течёт капелька пота, когда один из людей — Лололошка почему-то не может вспомнить его имя — тянет к нему свою руку, умоляя закончить невыносимые мучение. Мироходец отползает назад, закрывает глаза и пытается переместиться, представляя безопасность своего бункера: некую "прихожую", где стоят скафандры, сундуки и его спальное место справа, а слева — помощник У.Т.К.Э.Р, чья компания сейчас кажется намного предпочтительней и желанней людей, чьи руки тянутся к нему с ещё большим усердием: им, видимо, не понравилось, когда он начал думать о побеге в безопасность своего бункера в умершем Архее.       Голоса начинают сливаться воедино и превращаться в невыносимый непонятный гам: будто бы Лололошка находится в пыточной или в церкви, где колокола оглушительно звенят под молитву хора. Он закрывает уши ладонями, давя на череп с такой силой, что кажется ещё чуть-чуть, и он раздавит собственную голову, размазав мозг по двери и стенам позади. Однако как бы сильно Лололошка не прижимал уши к голове, голоса становились громче, будто бы уши он и не закрывал вовсе: они, голоса, звучали набатом и давили на его черепную коробку, вызывая боль в голове как от сотрясения.       В панике Лололошка притянул колени к груди и начал качать головой из стороны в сторону. Он пытался убедить себя, что это всего лишь плохой сон, что ему всё кажется и что его друзья, чьи имена так и не приходят на ум, в безопасности сидят и дожидаются его возвращения, однако их крики, от которых стынет кровь не прекращались, а становились только громче, что разрушило фантазии мироходца о плохом сне или безопасности. Сжимаясь в комочек и притягивая свои длинные конечности невозможно близко к груди, Лололошка надеется стать меньше или сойти за странный элемент декора. Но все надежды рушатся, когда его ботинка касаются чьи-то пальцы.       Лололошка кричит и стучит пяткой ботинка по чужим пальцам, отодвигаясь ближе к выходу: его спина со стуком ударяется о дерево, но слишком поглощённый паникой Лололошка этого не замечает. Голоса становятся громче, а люди, в чьих бездонных глазах он больше не способен узнать друзей, ползут по полу, вытянув руки и пытаясь добраться до него. Лололошка в ужасе смотрит на то, как руки становятся ближе: разум кричит ему встать и бежать, однако его тело остаётся там, не способное двигаться. Сердце громко бьётся в грудной клетке, а воздуха в лёгких начинает не хватать ещё больше чем прежде. Страх захватывает каждую клеточку тела Лололошки, когда руки становятся ближе, а голоса — громче. Ужас пожирает его целиком. «Заткнитесь!»—кричит мироходец, качая головой из стороны в стороны. Его глаза крепко зажмурены, а пальцы в волосах крепко сжимают растрёпанные кудри: он чувствует себя беспомощным наедине с этими тварями, которые утащат его в пучину страданий прямо к ним как только их руки доберутся до него—«ЗАТКНИТЕСЬ, ЗАТКНИТЕСЬ, ЗАТКНИТЕСЬ! Я НЕ ХОЧУ ВАС СЛЫШАТЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!»       Кажется, отчаянные молитвы помогают, потому что становится абсолютно тихо: нет ни голосов, не хруста костей, когда они сгибают пальцы чтобы приблизиться к нему, ни даже завывания ветра. Абсолютная тишина. Будто бы мир застыл или все разом исчезли, оставив его наедине с тревожными мыслями, которых становится всё больше и больше, а сами они становятся всё более неуловимыми, превращаясь в какую-то уродливую кашу внутри его черепной коробке. Разом все ощущение обостряются и притупляются: Лололошка чувствует себя переполненным стаканом, в который...       Ощущение дежавю прошибает словно электрический разряд и мироходец резко раскрывает глаза и убирает руки от головы, озираясь по сторонам. С удивлением Лололошка смотрит на замолчавших людей, которые расслабленно лежат на полу, словно не они умоляли мироходца закончить их страдания. Лололошка сглатывает: явной опасности он не чувствует, но тишина, ставшая незнакомой и чужой в течении нескольких минут истошных криков не приносит ожидаемого покоя, а наоборот напрягает. «Р-ребят..?»—Лололошка встаёт на четвереньки и ползёт к девушке с синими волосами, которая оказывается к нему ближе всего. Он тычет пальцем в тыльную сторону её протянутой ладони и она исчезает в серой дымке.       Лололошка падает назад, приземляясь на руки. Он в панике смотрит вправо: два парня и девушка лежат спокойно и неподвижно, не собираясь исчезать в ненавистной дымке времени. «Но девушка ведь тоже не исчезла, пока я до неё не дотронулся...»—Лололошка садится прямо и смотрит на свои ладони, больше не используя руки для опоры: тонкие светлые пальцы, огрубевшие на подушечках, совсем не отличаются от того, что он видел в течении многих лет.       Мироходец вращает ладони и двигает пальцами, но так и не находит ничего странного, что только больше пугает. Ведь если нет ничего странного, хотя от его прикосновения исчезло живое разумное существо, которое вполне могло скрасить его серые дни, проведённые в рутине Организация — бункер — Организация, то получается странное здесь всё. Или это дело в самом Лололошке? Может быть воспоминания вышли на какой-то странный новый уровень, что он теперь может быть не просто звездой на сцене, но и также заставить многострадальных жителей Архея исчезнуть в серой дымке?       Сжав руки в кулаки до скрежета кожи перчаток, Лололошка тихо перевёл дыхание через сжатые зубы: задавать себе вопросы, из которых рождается ещё больше вопросов равносильно полному бездействию, ведь по сути он просто продолжает сидеть и накручивать себя вместо того, чтобы действовать. Время теперь, конечно, понятие относительное, однако лучше не засиживаться на одном месте, выбирая иррациональный страх, рождённый сомнениями и тревогой.       Лололошка встаёт на четвереньки и подползает к двум мужчинам и одной женщине. Один из них худой и высокий с тёмной кожей, другой — среднего роста, имеет мышечную массу и малое количество волос, в отличии от своего товарища, облачённого в белое. Женщина между ними имеет длинные тёмные волосы и белое лёгкое платье.       Мироходец колеблется, не зная, до кого дотронутся в первую очередь, однако этого от него и не требовалось: стоило Лололошке протянуть руку к худощавому парню, как тут и он и остальные двоя исчезли в серой дымке. Лололошка смотрел, как клубы дыма растворяются в воздухе, ощущая непонятную тяжесть в сердце: он не знал, кто эти люди, но он знал, что они — друзья. Смотря на их затылки — т.к они прислонились лицом к полу — Лололошка чувствовал странную радость, будто бы он воссоединился с кем-то, кого давно не видел. Его сердце наполнялось спокойствием, а в мозгу всплывали какие-то факты о каждом из них — это ни разу не было чьё-то имя, по какой-то непонятной причине. Но теперь они исчезли в этой чёртовой серой дымке как и все, кого он встречал.       Лололошка задумчиво и с некой тоской тянется к дыму руками, но тот ускользает сквозь пальцы, принося с собой прохладное покалывание на открытых участках кожи ладоней. Мироходец задумчиво смотрит на свою протянутую ладонь, которая начинает дрожать.       Он сгибает руку в локте, прижимая её к груди: страх отступил и на место ему пришла тянущаяся тоска по чему-то чего никогда не было, что когда-то было и что должно было быть. ######### их уводит... Увела...Или только планирует...       Лололошка широко распахнул глаза, сжав ладонью другой руки запястье, пытаясь сосредоточиться на боли в руке, а не на чужом изнурённом голосе, который ударяется о стены его черепной коробки, посылая боль будто бы у него мигрень или похмелье. Зрение расплывается и Лололошка уже не уверен, действительно ли он находится в доме, а не на улице рядом с морем. Я ощущаю всё и сразу. Будто бы всё что происходило, произошло и будет происходить... Давит мне на плечи.       Мироходец сильнее сжимает ладонь, пока кость не хрустит и он не чувствует боль, охватившую всё его тело разом. Лололошка отпускает своё запястье и с ужасом замечает что оно выгнуто в очень неестественном положении и уже начинает опухать. Со стоном он прикладывает ладонь к пострадавшей руке и пытается послать какой-то импульс в запястье, надеясь, что его регенерация сработает, но по итогу Лололошка лишь издаёт ещё больше криков из-за прикосновений к раненной руке.       В уголках глаз собираются слёзы, а зрение становится размытым, поэтому Лололошка сперва не замечает серую дымку и как вдалеке появляется тёмный силуэт с белыми глазами. Однако холод и чей-то пристальный взгляд, пробирающий до мурашек, заставляет сосредоточиться на тёмной фигуре. «#########?»—губы двигаются, но Лололошка не только не слышит звука собственного голоса, — как будто он в одно мгновение его лишился — но и не понимает, что за слово произносят его губы.       Окружение приобретает серые оттенки: комната вмиг теряет все краски. Лололошка переводит взгляд влево вниз, чтобы посмотреть сколько у него осталось заряд, но натыкается лишь на коричневую плитку. Мироходец моргает несколько раз и ещё раз осматривает окружение: интерфейса нет нигде. Ужасное осознание сбивает шаткое спокойствие Лололошки как самосвал: он без скафандра. Не в своём бункере. Нигде нет антискинта или фильтров, которые могли бы защитить его. Lololowka, это ты?       Боль пронзает каждую клеточку тела, когда рот Лололошки открывается в немом крике. Он резко опускает голову на пол: в глазах темнеет от силы удара, а из носа начинает течь тёплая красная жидкость. Мироходец вытягивает руки и проводит ногтями по плитке, но это не приносит желанного облегчения — лишь больше боли и крови от сломанных ногтей.       Лололошка стучится лбом о плитку до тех пора, пока давление в голове становится невыносимым, а красная жидкость течёт на полу, собираясь уродливой лужицей. Ногти уже давно сломались, но он продолжает хвататься за пол, растирая раны и оставляя кровавые следы. Он вдавил свои колени в холодную плитку в попытке встать, однако тело не отозвалось на просьбу владельца сколько бы усилий он ни прилагал. Были даже попытки потереть колени о плитку, но это просто растёрло штаны и кожу под ними в кровь.       Поскуливания и тупой скрежет стёртых до мяса пальцев — единственный звук в комнате. Он начинает сводить Лололошку с ума не хуже боли, которая ломает и не ломает одновременно всё его тело. Мироходец чувствует каждым своим нервом, каждым своим волоском нескончаемую боль: его бьют, но потом лечат, просто чтобы ударить сильнее и уже не ломом в голову, а отрывая конечности, начиная с ногтей.       Нескончаемая боль будто бы не имеет конца, которого Лололошка с нетерпением ждёт. Он начинает мысленно звать горе-вербовщика Организации, надеясь, что он или его коллеги обладают телекинезом. Однако никто так и не приходит спасти мироходца от взгляда белых глаз и нескончаемой боли в теле. «Ну вот что ты смотришь?! Что ты смотришь?!»—хочет крикнуть Лололошка, но всё, что выходит из сдавленных лёгких — хрип. Он кашляет, цепляясь пальцами за пол—«Ну раз я не могу донести свою точку зрения словами, тогда... Тогда я сделаю это взглядом».       Лололошка напрягает каждый сустав, что отдаётся невыносимой болью во всём теле. Из горло вырывается рыдание, но мироходец не падает как тряпичная кукла на холодный пол, а упрямо поднимает голову, встречаясь с двумя белыми омутами. Лололошка чувствует непоколебимую решимость. Его взгляд, уверенный и твёрдый, контрастирует с плачевным внешним видом: кровь, которая засохла прямо на левой реснице из-за чего мир наполовину красный; слёзы, который текут из-за постоянной боли; тихие рыдания, приглушённые сжатыми челюстями; полностью окровавленные руки и колени.       Тот, на кого смотрит Лололошка стоит как статуя — непоколебимый и холодный, как зимнее солнце. Казалось, он не замечает чужих страданий и решимости. Однако Лололошка не находит это оскорбительным: ему совсем не нужно присматриваться чтобы понять, что- Ледяной взгляд Смотрящего вызывает тревогу       Он просыпается.                                     ***       Он просыпается. Пот впитался в его одежду и постельное бельё, а слёзы оставили неприятные мокрые дорожки на щеках. Сам он подскочил как ошпаренный, будто за ним кто-то гнался: дыхание сбито, руки тряслись, в груди что-то давит, разум был абсолютно пустым и в то же время полным, а окружение было размыто, из-за чего непонятно где он и сто́ит ли ожидать опасности. Чувство по истине отвратительное, так ещё и нарастающее по мере его продолжающегося сидения на мягкой постели, которая ощущается скорее как ловушка нежели безопасное утешение.       Почему-то хочется зарыться в землю и никогда не вылезать, беззвучно рыдая в своём гробу. Навестит ли его кто-нибудь? Или все кто мог бы будут уже давно мертвы, а его тело будет прострелено штурмовиком без души? А может он навсегда останется заперт в этом чёртовом будущем? Вдруг даже Организация не сможет искупить его прогнившую душу? Не сможет искупить его — ужасного человека, который позволил своему другу умереть из милосердия.       Он продолжает сидеть на кровати, смотря на свои колени пустым взглядом: ран нет, боли — тоже, ткань не стёрлась. Всё нормально. Абсолютно. Только вот он сам ощущает себя полностью потерянным и развалившимся.       Как теперь с этим жить? Как жить когда знаешь, что твои друзья растворились в серой дымке времени? Как жить, наблюдая за их страданиями когда они не могут умереть? Как жить, когда ты знаешь, что в случае чего тебе придётся убить того, кто занимает особое место в твоём сердце просто чтобы закончить страдания?       А действительно ли смерть является милосердием..? Действительно ли нет другого варианта кроме убийства? «Ну-ну, чего сразу впадать в истерику?»—знакомый, полный фальшивого воркования голос заставил сжать кулаки до побеления костяшек—«Ну же, Лололошка, это всего лишь кошмар, а ведёшь ты себя так, будто бы стал свидетелем массового террора»—чужой тон начал звучать нетерпеливо и с ноткой раздражения. На удивление, было легко закипеть от гнева. «А может быть и стал, тебе-то откуда знать?!»—Лололошка резко поднял голову, встретившись с такой же парой глаз как у него самого, выглядывающих из-под чуть спущенных оранжевых очков. Мироходец лишь выдохнул, что далось ему тяжело из-за давления в груди и сбитого дыхания—«Вот какого чёрта ты приходишь только тогда, когда я меньше всего рад твоей компании?!» «Меньше всего рад? Как можно не радоваться моей блестящей компании?»—с фальшивым недоумением спросил Харрис, вызвав у Лололошки гортанный рык. «Слышать, как ты тешишь своё самолюбие — последнее, чего я хочу прямо сейчас!»—вскипел Первый, зарывшись руками в волосы и подогнув колени к груди.       Лололошка опустил лоб на колени: они не были ободраны, они были в порядке как и ногти на его руках, которые впились в кожу головы. Кровь, которая засохла на его коже и тёмных волосках на ресницах отсутствовала, а голова болела разве что от недостатка кислорода из-за сбитого дыхания. Лололошка истерично усмехнулся и покачал головой: его слёзы, которые полились по уже засохшим дорожкам, впитались в тёмную ткань его штанов. «Это было ужасно! Они... Они все исчезли!» «Лололошка-» «ЛОЛОЛОШКА!» Голоса начинают сливаться воедино и превращаться в невыносимый непонятный гам: будто бы Лололошка находится в пыточной или в церкви, где колокола оглушительно звенят под молитву хора. Он закрывает уши ладонями, давя на череп с такой силой, что кажется ещё чуть-чуть, и он раздавит собственную голову, размазав мозг по двери и стенам позади. «Я... Моё тело... Моё чёртово тело будто... Будто ломали по частям, Джон! А они... Они...» «Лололошка-» «ЛОЛОЛОШКА!» Лололошка кричит и стучит пяткой ботинка по чужим пальцам, отодвигаясь ближе к выходу: его спина со стуком ударяется о дерево, но слишком поглощённый паникой Лололошка этого не замечает. Голоса становятся громче, а люди, в чьих бездонных глазах он больше не способен узнать друзей, ползут по полу, вытянув руки и пытаясь добраться до него. Лололошка в ужасе смотрит на то, как руки становятся ближе «Их руки... Мои руки, мои ногти, мои колени, моя голова!» «Лоло-» «-ЛОШКА!» Поскуливания и тупой скрежет стёртых до мяса пальцев — единственный звук в комнате. «Лололошка, чёрт тебя-!» Lololowka, это ты? «Заткнись!»—рыдает Лололошка и резко тянет свои руки вниз, вырывая несколько каштановых прядей—«Тебя не может здесь быть! Малецки тебя ликвидировал!» «Ликвидировал?»—искажённый, словно в радиоприёмнике голос звучит насмешливо. Он смеётся над ним, ведь так? Смеётся над Лололошкой за то, что тот не успел, что тот никак не помог и не оставил ему другого выбора кроме смерти?—«Чтобы какой-то там малявка по пояс и ликвидировал меня, великого Джона Дейви Харриса? Ты меня недооцениваешь, Лололошка».       Лололошка резко поднимает голову и моргает несколько раз, фокусируя взгляд на человеке перед ним: шарф в клеточку, белый халат и солнцезащитные очки в оранжевой оправе, проще говоря — Джон Дейви Харрис. Он стоит неподвижно, скрестив руки на груди в ожидании ответа. Мироходец устало выдыхает. «Иди-ка ты куда подальше со своими подколам, Джон Дейви Харрис»—Лололошка падает спиной на кровать, смотря в потолок и переводя дыхание. Он чувствует себя уставшим и опустошённым — сил нет никаких, чтобы вступать в бесполезную конфронтацию с собой из другой реальности. Только вот судя по спущенным солнцезащитным очкам и внимательному взгляду, который забирается прямо под кожу, один Лололошка в ближайшее время не останется. «Я даже тебя не подколол, а ты уже прогоняяешь — как негостеприимно! Нет бы чаем угостить!»—начинает причитать Харрис. Он подошёл к перилам и опёрся о них левой рукой, а другую положил на бедро, скрестив ноги. «Если хочется чаю, то можешь попить воду из лужи»—раздражённо ворчит Лололошка, приложил тыльную сторону левой ладони ко лбу и прикрыв покрасневшие от слёз глаза. «А, так в твоём вкусе загрязнённая вода? Тогда почему бы мне не сломать фильтры для очистки воды?»—Лололошке даже не нужно открывать глаза чтобы понять, что его собеседник приподнял брови и чуть наклонил голову к левому плечу. «А, так в твоём вкусе меня доставать? Тогда почему бы мне не выгнать тебя вон?»—отвечает с еле сдерживаемым гневом мироходец, сжимая руки в кулаки. Лололошка итак на пределе, а Харрис будто бы специально подталкивает его ближе к пропасти, зная, что истощённый эмоционально Лололошка ничего не сможет ему противопоставить, кроме угроз — этакий лай чихуахуа. Хотя может быть дело не в том, что в чужих словах есть двойное дно, а в том, что сам Лололошка — сплошной оголённый нерв? «Ты сначала себя с кровати подними, а потом мне угрожай, о великий Первый, которого победил бредовый сон, спроектированный его же мозгом»—ох, не стоит махать красной тряпкой перед лицом разъярённого быка, Джон Дейви Харрис.       Мироходец резко принял сидячее положение на кровати и с угрозой в своих усталых глазах, не скрытых тёмными стёклами очков, посмотрел на своего собеседника. Харрис вздрогнул от неожиданности: уголок его губ дёрнулся, что не ускользнуло от внимательного взгляда Лололошки. Он поднял на ноги и решительно подошёл к собеседнику, приподнялся на носках и скрестил руки на груди, нависая над Харрисом. «Джон Дейви Харрис»—прошипел Лололошка, наклонившись к своему оппоненту. Харрис отступил и поставил кулаки на бёдра, продолжая ухмыляться. Лололошке захотелось ударить его по лицу: услышать, как хрустит сломанный нос, как разбиваются очки, — желательно стёклами внутрь — как кровь течёт и образует красную дорожку на щеке, как всегда уложенные волосы превращаются в гнездо. «Что, хочешь поблагодарить меня за то, что я вытащил твою бесполезную тушку с постели?»—голос сквозил ядом несмотря на растущую ухмылку. У Лололошки дёрнулся глаз—«Я действительно великий, не правда ли, Первый?»—Харрис снял очки и покрутил их в руках, задумчиво смотря на аксессуар—«Эх, а ты ведь мог бы быть таким же, если бы твои мысли не были заняты тревогами о вещах, которых никогда не было, о вещах, которые не имеют значения. Но нет, ты будешь мучить себя до предела так и не сделав ничего важного или полезного»—мироходец из другой реальности хмыкнул и перевёл взгляд на Лололошку: глаза Харриса, такие же как и у него были полны презрение. У мироходца перехватило дыхание: казалось, что Лололошка смотрит в свои же глаза и что это презрение к нему — его собственное—«Пустая трата таланта»—Харрис надел очки обратно, скрыв свои тёмные глаза. Лололошка выдохнул. «Если бы кто-то мне сказал, что ты — один из Первых, я бы подумал, что этот кто-то шутит — настолько ничтожно ты выглядишь»—теперь, когда чужое презрение не было видно́ за тёмными стёклами, гнев начал бушевать и разрастаться со скоростью лесного пожара—«Не то чтобы ты раньше был другим просто сейчас... Сейчас ты ещё более ничтожен»—Харрис завёл руки за спину и согнул их в локтях. Он начал ходить из стороны в стороны, повернувшись к собеседнику боком—«Ты руководствуешься эмоциями, но в данной ситуации нужно руководствоваться разумом и смотреть на всё с холодной головой, чего ты не делаешь, великий Первый»—он останавливается и поворачивается голову к Лололошке, усмехаясь—«Ну что, Лололошка, так и будешь продолжать биться в истерике или наконец сделаешь что-то действительно полезное?» «Полезное?»—Лололошка сжал кулаки по бокам, дрожа от переполняющих его негативных эмоций—«Тоесть всё это время я по твоему ничего полезного не делал, да?!»       Он чувствует, что готов заплакать, но уже не от невыносимой боли или сковывающего страха, а от того, что все его достижения, всё чего он добился, было помножено на ноль и втоптано в грязь в одно мгновение. Все те разы, когда у него ломались фильтры воздуха и он был вынужден выходить на улицу в песчаную бурю чтобы их починить. Все те разы, когда у него загорался модуль и приходилось тушить всё руками из-за того, что Лололошка никогда не знал, где находится огнетушитель. Все те разы, когда он был на волосок от смерти — всё это в одно мгновение перестало иметь значение. Обесценилось. Ведь как ни посмотри, а для Лололошки мнение Джона очень важно.       Харрис лишь улыбнулся на вопрос, полный разочарования и злости. Он припустил очки с переносицы, глядя прямо в его глаза, высасывая душу и забираясь под кожу одним лишь взглядом. Кажется ещё чуть-чуть и Харрис сможет препарировать Лололошку одним только своим взором и узнать все его грешные мысли. «Хм... Да, действительно ничего полезного»—с уверенностью заявляет Харрис, будто бы он был свидетелем—«Я бы на твоём месте уже давно бы выбрался, а ты тут сопли на кулак наматываешь, да со всяким сбродом любезничаешь»—он какое-то время смотрит Лололошке прямо в глаза, пытаясь либо прожечь в нём дыру, в попытке донести свою точку зрения, либо что-то найти. Судя по тому, с каким разочарованным вздохом Харрис элегантно возвращает очки на место, ни того ни другого он не нашёл и не добился—«Лололошка, закончи-» «-ЗАКОНЧИ ЭТО, ПОЖАЛУЙСТА!»       Это была последняя капля: последняя капля слезы, скатившееся по его щеке, последняя капля в его перелитый через край стакана эмоций, последняя капля пота, стекающая по его лбу, последняя капля его терпения.       Лололошка не отдаёт себе отчёт в своих действиях, когда он внезапно подрывается с места и прыгает на Джона. Его собеседник, не ожидавший такого поворота событий, удивлённо охает, когда его голова встречается с твёрдым полом бункера. Сам Лололошка сидит на его животе, прижимая ноги Джона к полу.       Он, не колеблясь, заносит кулак над раздражающим его лицом, которое всегда выражает превосходство: Харрис всегда делал вид, что он лучший, что он сильнейший, что он — не победим. Он всегда показывает своё превосходство, даже — нет, особенно — когда это злит окружающих его людей. Он всегда ухмыляется и всегда груб. Он никогда не считается с чужим чувствами, если только ему это не нужно для осуществления своего какого-нибудь "гениального плана". Его слова всегда остры как сотни мечей. Он знает тысячи научных теорий и тезисов, показывая и доказывая окружающим, что он — умнее. Он — высокомерный. Он — эгоистичный. Он всегда мыслит на множество шагов вперёд. Его магия всегда сильна и он не боится перейти черту. Ему никогда не стыдно и он никогда не извиняется. Он скорее ужалит, чем будет любезничать. Он не просит разрешения — просто берёт то, что хочет. Джон был всем, чем не был Лололошка и это раздражало.       Звук хруста кости, когда кулак Лололошки встретился прямо с носом Джона, отдаётся от стен. Кровь течёт на пол с его щеки: она красная и тёплая, когда кончики пальцев Первого её касаются. Сам Джон выглядит удивлённым: привычная самодовольная улыбка не красуется на его лице — уголки губ опущены вниз. Его очки действительно разбились, однако тёмные стёкла раскиданы по полу вокруг растрёпанных волос Джона.       Лололошку трясёт: он ударил Джона. Он, чёрт возьми, ударил Джона! Из всех людей! Да, это конечно хотелось сделать, но не сейчас же — Джон ведь был прав, а за правду не бьют. К тому же это была корявая, но попытка утешить его: Джону — даже если это всего лишь галлюцинация, спроектированная его больным мозгом — было не всё равно и он пытался из-за всех сил. И всё для того, чтобы получить по лицу! Где ты обронил свою честь, Лололошка?!       Этому вопросу было суждено остаться без ответа, когда кулак Джона прилетел ему в нижнюю челюсть, заставив Лололошку отшатнуться и схватиться за лицо. Он шокировано посмотрел на Харриса: в его глазах, уже не скрытых линзами очков, читалась злость и азарт. Его зубы были сжаты между собой, а сам он безумно и широко ухмылялся. Кровь всё ещё текла из носа Харриса, однако каким-то образом он выглядел скорее как тот, кто собирается избить, нежели быть избитым.       Выражение его лица, полное чистого превосходства быстро избавило Лололошку от шока, а кулак, который чуть не прилетел ему меж глаз вернул прежнее желание избить своего оппонента. Лололошка схватил Джона за волосы и резко ударил его головой о твёрдый пол, вырвав несколько прядей. Мироходец застонал и на несколько секунд его зрение потемнело, однако он не колебался, когда протянул руку к волосам Первого и дёрнул за них вниз, вырвав несколько прядей.       Лололошка зашипел и на секунду замешкался. Этого хватило чтобы Джон повернулся вправо и поменял их положение, что позволило ему оказаться сверху, придавив своего противника к земле. Лололошка зашипел, но не растерялся: он отразил несколько чужих атак ладонями, прежде чем взять Джона за талию и приподнять нижнюю часть своего тела. Лололошка напрягся и сделал кувырок назад, снова оказавшись сверху: его шея не обрадовалась такой нагрузке, однако поглощённый дракой Лололошка совсем не обратил на это внимание, вместо этого нанеся удар прямо в скулу Джона, который не ожидал, что Первый решит оказаться сверху таким опасным способом.       Но это также дало ему идею и вскоре Харрис сделал то же самое, вернув их в прежнее положение и нанося удар прямо в нос Лололошки. Боль, словно электрический разряд, прошлась по всему его телу: он не ожидал, что соперник решит использовать тот же приём что и он сам. Стиснув челюсти от разочарования, Лололошка заблокировал несколько ударов, нацеленных на грудь и лицо. Как только Джон занёс кулак для нового удара, Первый взял его за грудки белой рубашки, притянул к себе и ударил лбом по итак разбитому носу.       Два мироходца одновременно зашипели от боли. Перед глазами Лололошки заплясали чёрные точки, чем воспользовался Харрис, ударив своего противника в плечо и вывихнув запястье противоположной руки. Лололошка закричал и правой рукой, которую не сжимали в тисках, поцарапал Джону шею. Его побитое плечо запротестовало, однако это было проигнорировано, когда Джон зашипел, словно кошка. Он сжал руку на итак раненом запястье, на что Лололошка поцарапал его руку, которая удерживала раненную конечность.       Харрис отпустил Лололошку, но лишь для того, чтобы схватить его за волосы: кровь с запястья лилась на лицо мироходца, оставляя следы на щеках, будто бы он плакал кровавыми слезами. Лололошка закрыл глаза и вцепился двумя руками в запястья, вывернув его. Джон закричал, но не отпустил, а наоборот усилил свою хватку на чужих волосах. Лололошка шикнул и перекатился влево, оказываясь сверху. Харрис, всё ещё державший его за волосы, сделал тоже самое.       Какое-то время они перекатывались влево попеременно, пока Харрис не перекатился к лестнице, оказавшись сверху. Почувствовав под собой наполовину пустоту, Лололошка напрягся: его инстинкты закричали об опасности. Чуть дрожащими от страха и внезапно выброса адреналина руками, Лололошка выгнул ногу под неудобным углом, использовав в качестве опоры ступеньку, и оттолкнул Джона. Мироходец выдохнул и приземлился на задницу с вырванным клоком волос своего противника. Лололошка вскрикнул от боли и вздрогнул из-за чего полностью свалился с верхней ступеньки и кубарем покатился вниз. «Лололошка!»—крик Джона был приглушён, будто бы Лололошка находился под водой и медленно тонул — за исключением того, что в данный момент он быстро катился вниз по лестнице, ударяясь каждой частью тела о твёрдые ступеньки.       Лололошке казалось, будто всё его тело разом ломают. Удары о железные ступеньки приносили боль абсолютно везде: в голову, в ноги, в руки, в таз, в туловище, в спину. Она была везде и несмотря на выброс адреналина вспышками возникала в разных частях тела. Лололошка чувствовал, как вспышки боли были особенно сильны в районе головы, руки, плеча и в тех местах, где его одежда цеплялась за острые железные углы ступенек. Она рвалась, оголяя кожу: в некоторых местах это были длинные и неглубокие царапины, а в некоторых — глубокие, но короткие.       Боль была сильна: её вспышки были беспощядны. Она затмила его разум — он даже не осознавал, что происходит вокруг него. Где он? Кто он? Один ли он? Безопасно ли? Ночь сейчас или день? А что он ел перед сном? Спал ли он вообще? А вдруг спит и сейчас? Ответы на эти вопросы были ему известны, он это знал, однако нескончаемая боль, которая снова и снова прошибала его тело целиком, оставила его разум полностью пустым, сосредоточив его лишь на волнах боли.       Стук сердца в ушах заглушал звуки вокруг и вспышки боли, когда он сосредотачивался на быстром, но достаточно громком звуке. Кровь циркулировала по венам, даруя утешительное тепло, однако каждый раз, когда острое железо встречалось с его одеждой и голой кожой, его прошибал невыносимый озноб. Дыхание то было слишком быстрым и прерывистым, то вовсе застревало в груди.       Когда он достиг последней ступеньки, то прокатился ещё несколько метров, остановившись на правом боку и вздрогнув от боли, которая пронзила его побитое плечо. Он тяжело дышал и моргал, пытаясь чётко увидеть мир перед собой: чётким он его не увидел, но зато его мозг смог сосредоточиться на чём-то большем, чем сплошная боль.       Каждая часть тела болела от ушибов, которые принесли за собой падение с лестницы: было ощущение, словно Лололошку переехал комбайн, но каким-то образом он остался жив. Всё тело ломило, голова болела, а к горлу подступила желчь. Перед глазами размыто, а в ушах стоял невыносимый писк. Вывихнутое запястье и синяк на плече нещадно жгло, словно раны посыпали солью, а потом приправили это всё кислотой. «Лололошка!»—кажется, кто-то звал его по имени. «Лололошка!»—и этот кто-то, судя по приглушённым стукам ботинок о металл, стремительно спускался к нему. «Лоло-» «ЛОШКА!»       Лололошка широко раскрыл глаза, тяжело дыша: сердце быстро и громко колотилось, все чувства разом обострились. Он чувствовал опасность, которая посылала дрожь по телу от иррационального страха перед тем, что должно было произойти, что обязательно произойдёт.       К горлу подкатил неприятный комок, который возникает тогда, когда понимаешь что ужасное событие неизбежно. В кровь выбросилось большое количество адреналина: боль от ран практически исчезла, а мозг приказывал Лололошке бежать и прятаться. Однако его раненное тело, как бы сильно он не пытался двинутся, осталось на месте. Отдалённо знакомое чувство оцепенения напугало ещё больше: сердце начало биться в грудной клетке громче и быстрее, словно оно пыталось стать самым быстрым бегуном, а воздуха в лёгких не хватало. Страх захватывает каждую клеточку тела Лололошки: ощущение, что он уже переживал травматическое событие не приносит ожидаемого успокоения, а наоборот натягивает нервы до предела. «Архей вызывает Первого, ответьте!»—чей-то громкий крик вырывает Лололошку из своих мыслей, где были только он и нарастающий страх.       Какое-то время мироходец молчит, тяжело переводя дыхания, фокусируясь на окружении и своих ощущениях: под боком у него твёрдый прохладный пол; яркий свет освещает всё большое пространство, не оставляя углы для теней. Вокруг всё в серо-белых тонах, если не считать сундуки и яркие скафандры, и, что самое раздращающее, постоянный непрерывный шум. Единственное, что радует в сложившейся ситуации — он в безопасности своего бункера и у него есть гость, даже если этот гость кричит ему прямо в ухо, раздражая барабанные перепонки. «А прямо в ухо орать было обязательно?»—недовольно бурчит Лололошка, сосредоточив свой взгляд на побитом Джоне, который склонился над ним, сжимая его левое предплечье. Писк в ушах всё ещё стоит, а сердце не стучит в привычном ритме, однако присутствие Джона странным образом заземляет. «Обязательно — по-другому из-за своей панической атаки ты бы меня не услышал»—с видом профессионала ответил Джон, собираясь поправить очки, но по итогу ткнул в переносицу из-за отсутствия аксессуара на лице. Лололошка хихикнул. Джон в ответ шикнул, но тоже чуть улыбнулся—«А ну цыц, пациент!» «Тот факт что у меня была паническая атака не означает, что я стал душевно больным»—Лололошка закатил глаза и шмыгнул носом: засохшая корка крови неприятно потянула кожу под носом, заставив поморщиться. «Действительно: невозможно стать тем, кем ты уже являешься»—Джон закатывает глаза на раздражённый взгляд, который бросает на него побитый собеседник—«И не смотри на меня так — мы оба знаем, что я прав»—прежде чем Лололошка успевает хоть что-то сказать, его собеседник продолжает свою речь со всезнающей ухмылкой на губах—«В любом случае!»—он хлопает в ладоши, убирая руку с чужого предплечья.       Место, где была рука Джона обдало холодом, когда утешающая рука мироходца пропала с предплечья. Если бы не упрямство, гордость и обида, то Лололошка попросил бы вернуть ладонь на место, чтобы снова почувствовать утешения и безопасность, которых в последнее время так сильно не хватало его изголодавшейся по прикосновениям душе. Однако судя по тому, как быстро после хлопка Джон вернул руку на предплечье пострадавшего, тоска по чужому прикосновению была написана на лице Лололошки. «Эм, Лололошка...»—Джон прочистил горло, привлекая внимание своего собеседника. Как только их глаза встретились, мироходец отвёл взгляд в пол, выглядя смущённым: его брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию, взгляд сверлил пол, пальцы свободной руки нервно оттягивали край белоснежного халата с каплями крови от их предыдущей драки, а щёки чуть покраснели. Лололошка нахмурился: Джон никогда на его памяти не выглядел таким смущённым, что настораживало. Первый открыл рот, чтобы высказать своё беспокойство, но собеседник его прервал неожиданными словами—«Что мне сделать... Вернее, что ты хочешь чтобы я сделал?» «... Чего?»—Лололошка был сбит с толку, пытаясь понять по языку тела и выражению лица Джона, что тот пытался донести. Однако это непонимание лишь сильнее разозлило итак чем-то смущённого Джона, судя по тому, как сильно нахмурились его брови и покраснели щёки. Лололошка тут же решил исправиться, не желая начинать новую бессмысленную драку—«Джон, я...»—он обхватил ладонью собеседника за коленку, морщась от боли в плече—«Я хотел сказать-» «Ты просто невыносимый идиот, ты знал это?»—спросил Джон с упрёком, украдкой поглядывая на Лололошку. «А... Чего?»—пришла очередь Первого хмурится: он не ожидал в ответ на свои попытки извинится очередную грубость. В сердце от этого неприятно закололо. «Я, конечно, не буду забирать свои слова назад, но...»—он сделал паузу, комкая в кулаке халат—«Но что мне сделать, чтобы ты перестал лежать здесь как выброшенная на берег рыба? О травмах я безусловно позабочусь, но чувствую, что этого недостаточно».       На несколько мгновений повисла тишина, прерываемая шумом бункера. Лололошка моргнул несколько раз, всматриваясь в выражение лица собеседника, но всё что он там нашёл — очевидное, ничем не прикрытое, смущение. Смущение и Джон Дейви Харрис — слова, которые никогда по мнению Первого не смогли бы стоять в одном предложении, однако он прямо сейчас лежит здесь, будучи свидетелем чужой робости и попытки оказать заботу. На губах невольно возникает нежная улыбка, а по телу проходит волна тепла. «Джон...»—выдыхает Лололошка с умилением. «Говори давай, пока я не передумал...»—Джон хмурит брови и сжимает челюсти. Его поза напряжённая и он выглядит готовым к драке, однако после такого очевидного смущения, которое мироходец не смог скрыть изначально, это скорее умиляет, чем пугает. «Ну...»—Лололошка стаскивает шарф с шеи и пытается подложить его под голову, но из-за сильной боли он останавливается на полпути. К счастью рядом сидел Джон, который с тяжёлым вздохом нежно приподнял чужую голову и положил под неё клетчатый шарф—«Рассказывай что-нибудь умное, например о... О двигателях и держи меня за руку, пожалуйста»—Лололошка прижимает руки к груди и подтягивает поцарапанные лестницей ноги ближе к животу. Он выдыхает: веки становятся тяжёлыми и он бы с радостью их закрыл, однако страх того, что он увидит в темноте не даёт этого сделать. «... Ладно»—отвечает Джон после нескольких секунд молчания, во время которых Лололошка терпеливо, но с волнением ждал чужого ответа. «Спасибо, Джон, правда»—Лололошка искренне улыбается своему собеседнику, пытаясь вложить в эту улыбку благодарность, которую он испытывает и трепет, который приятно окутывает его сердце.       Джон в ответ молчит и спокойно смотрит на собеседника, однако это не беспокоит Лололошку: ему достаточно было увидеть смягчение в чертах чужого лица и нежность в тёмных, как у него самого, глазах, чтобы понять, что его благодарность была увидена и оценена. Это заставляет его сердце наполниться приятным теплом, а мозг запечатлеть этот момент и сохранить его в своей памяти в качестве одного из самых дорогих и приятных воспоминаний.       Руку, которая была на предплечье Лололошки, Джон перемещает вниз, обхватывая своей левой ладонью чужую правую. Первый сжимает руку настолько, насколько ему позволяет раненое плечо: от чужого прикосновения становится тепло и Лололошке необходимо продлить это тепло — тепло человеческого тела, которое он так давно не получал. Он чувствует себя отчаянным, когда цепляется за чужую конечность, словно утопающий, однако Джон это никак не комментирует, за что Лололошка ему особенно благодарен.       С тихим вздохом Джон поворачивается к Лололошке левым боком и с колен садится на задницу, согнув правую ногу в колене, а левую — вытянув. Он опёрся правой руке позади себя и начал вещать о двигателях спокойным и ровным голосом, словно пытаясь убаюкать Лололошку. Его ладонь лежала в чужой, чуть сжимая её.       Лололошка смотрел на ладонь в своей то сжимая её, то перебирая пальцы: они у Джона были гладкими, без единой царапины или мозоли как у самого Первого, а сама конечность была теплой и одно только её сжимание даровало чувство спокойствия и защищённости, которое Лололошка ощущал жизнь назад.       Было удивительно как тепло ладони Джона и само его присутствие способно как успокоить нервы Лололошки, так и разжечь в нём огонь ярости: Джон всегда знал куда нужно надавить. Но в данный момент единственное, на что он надавил — своя гордость, за что Лололошка был ему благодарен. Ему искренне хотелось поблагодарить Джона за чувство безопасности, которое он ему дал, за спокойствие, которое даровал голос его душе, за то, что он здесь в принципе.       Да, Джон был тем кто его побил и прямо сейчас по его вине Лололошка лежит на холодном полу вместо тёплой постели, однако он не может найти в себе сил злиться на Джона, на вечно язвительного и гордого словно павлин Джона, который согласился подержать его за руку и сейчас вещает мягким и спокойным голосом о каких-то умных вещах. Джон впервые показал свою настолько мягкую сторону и это помогло Лололошке больше, чем сотни острых грубых слов.       Чем дольше Джон говорил, тем сильнее Лололошка чувствовал желание закрыть глаза и отдохнуть, в чём его усталый организм очень нуждался. И если раньше подобная мысль могла напугать, то сейчас, в присутствии Джона, Лололошка почувствовал, как страх отступил в тень, дожидаясь момента, когда Первый останется один. Сейчас перспектива закрыть глаза казалась такой заманчивой, что ей было невозможно противится — да и он не собирался, чувствует себя приятно уставшим.       Лололошка закрыл глаза и тут же провалился в приятный восстанавливающий сон, где ему ничего не снилось.       На утро он проснулся один: телом было тяжело двигать из-за ран, а шарф пропитался кровью. Однако успокаивающее прикосновение мягкой ладони к его собственной преследовало в течении всего дня, даруя желанное спокойствие и безопасность.