2 - Поп-Панк

— Я тебя смущаю, Аоно-кун? Цукунэ понял, что смотрит на Шузена Иссу с чересчур очевидным изумлением, и тут же извинился, вернувшись к завтраку. Мока с отцом переглянулись и почти синхронно подавили смешок, лукаво поглядывая на него. Утро в кафетерии вновь погрузилось в облако лёгкого молчаливого шума. Справедливости ради, Исса-сан действительно выглядел необычно. Вокруг него витал воздух из другой эпохи, неподдельный запах, роднивший его с Тёмными Владыками. Он пронизывал его целиком: от манер, речи, гардероба — вплоть до образа мышления и жизненных принципов. Отец Моки представлял собой стремительно вымирающую породу героев-завоевателей: тех, кто не просит милостыни, вычеркнув из своей жизни слово "нуждаюсь" и оставив лишь "хочу". Студенты, вроде Сайзо и Мидо, были отпрысками этой породы; но, как это часто бывает, героизм выродился из их родословных истлевшей плотью на костях. Грязная химерическая кровь, грязные манеры. Начался новый учебный год, Мориока Гиней с остальными третьегодками покинули Академию Ёкай: кто-то вернулся домой к своим, кто-то пытался интегрироваться в общество людей. Когда ушли выпускники, им на смену явились первогодки — и убийцы, подосланные Фейри Тейл. Примерно неделю назад, в один из сентябрьских дней нового года, Аоно-куна чуть не заколол насмерть ядовитый монстр-убийца, явно отправленный Кирией в учебное заведение по его душу. В тот же судьбоносный день Исса-сан явился в Академию, и Мока познакомила их двоих на пустыре за школой. Всё шло гладко, пока остальные разодетые в откровенные наряды девчонки не принялись с самурайской настойчивостью очернять Цукунэ на глазах у Шузена-старшего, вешаясь ему на шею в попытках лишить отцовского благословения. Он думал, что Исса придушит его прямо там, и уже успел распрощаться с жизнью, когда кулак вампира пронесся мимо его лица — и вышиб мозги из пустого на первый взгляд пространства за спиной Аоно-куна. Соткавшаяся из чистого воздуха смесь змеи, ящерицы и червяка оплела пробившую её руку в предсмертных судорогах, и отец Моки будничным тоном голоса рассказал ему, что за голову Цукунэ уже успели назначить баснословную награду. Так и познакомились. Теперь Исса был частью Академии, привлекая взгляды некоторых учениц и не спуская собственного взгляда с Аоно-куна. Хотя ситуацию с групповым домогательством девчонок кое-как удалось замять, Цукунэ по-прежнему казалось, что между отцовским благословением на их отношения с Мокой и свёрнутой шеей пролегала пара необдуманных слов. Постоянное присутствие Моки постепенно смягчало его характер, как стачивающая камень вода. Шузен-старший никогда не смотрел — он целился, словно из ружья. Под его взором всё превращалось в мишень, в преграду, в которой нужно лишь найти брешь и затем ударить. Ура-Мока получила этот взгляд по наследству — но и у отца, и у дочери он растворялся, когда речь заходила об их близких. Цукунэ ясно понимал, что для Шузен-младшей он стал своим, но Исса пока только присматривался к нему, держа дистанцию: уже не добыча, но ещё не хищник-собрат, на самой границе круга близких. Сейчас они сидели за отдельным столиком. Куруму и остальные девочки собрались за столом побольше в стороне. Аоно-кун чувствовал на себе их внимание, хоть и боялся лишний раз взглянуть в их сторону в присутствии Иссы. Все завтракали, но воздух переполняло напряжение, с каким уличные кошки собирались возле ручья посмотреть на выпрыгивающую из воды рыбу. Когда они доели, отец собрал их посуду и убрал на общий поднос, а спустя полминуты вернулся с полным бокалом пива. — Итак... — Он поставил Моке бутылку томатного ликёра и пригубил бокал, торжественно прикрыв глаза. — Как вы двое познакомились? — Цукунэ спас омотэ от другого студента, — сразу ответила Мока, прежде чем тот успел что-либо сказать. — Комия Сайзо к нам приставал. — Вот как, — взгляд Иссы сразу же похолодел и вонзился в Аоно-куна. — Надеюсь... он получил по заслугам? "Чёрт... Что ему ответить? Меня же просто отметелили тогда на кладбище. Ура спасла нас обоих." — Можешь проверить реестр погибших студентов, пап. — Мока вновь спасла положение, подмигнув Цукунэ. — Сайзо уже нет в живых. Исса вздёрнул обе брови. — Эффективно. Но несколько жестоко. Даже по понятиям вампиров. Акуа-тян и та не столь скора на расправу. Аоно-кун пожал плечами, нервно улыбнулся и снова пожал плечами. Мока жонглировала ситуацией ловче и изощрённей, чем Микогами: сразу было видно, что она росла со своим отцом и знала, как с ним разговаривать. Цукунэ оставалось лишь беспомощно наблюдать за ситуацией, пока Шузен-младшая вкладывала свои слова ему в рот. Он понимал, что ею двигали лучшие побуждения, но жажда контроля со стороны ура-Моки истощала его сильнее любых вампирских укусов. — Можете быть уверены, Исса-сан, — сказал он, как бы в подтверждение выпрямив спину. — Я не дам в обиду ни себя, ни Моку. Отец кивнул его словам, впервые за утро посмотрев на Цукунэ ровным взглядом, а не сверху вниз. — Я знаю. А что насчёт твоих... — Не поворачивая головы, он скользнул взглядом к столику с Куруму и остальными. — ...друзей? — С этим всё сложно, — Попытался увернуться он, но тут же ощутил укол совести. — Знаете, я думаю, что нечестно обсуждать это за их спинами. Повисло тягостное молчание. Исса прищурился и отпил ещё пива, иногда поглядывая то на Цукунэ, то на Моку. "Я никогда не ладил с мужчинами," — пронеслась в голове шальная мысль. — "Не удивлюсь, если и его во мне что-то не устроит. Ещё и те выкрутасы от Куруму и остальных в начале года, когда они стали клеиться ко мне на глазах у Иссы... Тут и до драки недалеко." — Хорошо, — произнёс наконец Шузен-старший; голос его сделался плоским и совершенно невыразительным. — Тогда я сам с ними поговорю. — Что?! — разом выпалили они с Мокой. Безо всяких объяснений Исса встал из-за стола и ровной плывущей походкой, словно насмотревшись фильмов про Дракулу, направился к столику девчонок. Куруму заметила его и сразу же побледнела, явно не понимая, чего ему от них понадобилось. — Шузен-сан! — окликнул его Цукунэ, поспешно подбежав к нему. Лицо исказило глупое недоумение. — З-зачем вам это? Мы все хорошо дружим, хоть эти чувства и переходят иногда в нечто больш- — Аоно-кун. — Рука Иссы легла ему на плечо, лицо смягчилось, взгляд стал излучать обнадеживающую теплоту, какой Цукунэ не видел никогда раньше. — Я всё понимаю. Правда. Он почувствовал, что у него в груди стала разгораться странная саднящая теплота: как если бы он был нем несколько лет и лишь сейчас обрёл способность поговорить хоть с кем-то. С другим мужчиной. — Всё в порядке. Не в моих интересах устраивать милым дамам выволочку, — произнёс Исса, убрав руку. — Подождите меня с Мокой снаружи. Я хочу послушать их без оглядки на вас. Они коротко обменялись взглядами с Мокой, и та кивнула. Выйдя за дверь, оба тут же заглянули внутрь, впившись глазами в присевшего за девичий столик Иссу. Тот деловито расправил подол пальто и водрузил сложенные замком ладони на столешницу. — Ты когда-нибудь видела, чтобы он такое делал? — не отрываясь спросил Цукунэ вполголоса. — Ни разу. С другой стороны, я редко видела его на светских беседах. Он предпочитал путешествовать, выполняя контракты. Они наблюдали за тем, как бледное поначалу лицо Куруму округляется от удивления, как Мизоре косится на Иссу, явно не веря тому, что он говорит. Вот Юкари почему-то краснеет. Вот Фан Фан (удивительно, как он продолжал ускользать от внимания Цукунэ, сливаясь с окружающими его девушками) придвигает стул поближе к Шузену-старшему, с увлечённым огнём в глазах что-то расспрашивая. А Исса с прежним расслабленным выражением и свободными движениями отвечает: не перебивая, кивая, отзываясь на каждое выражение любого собеседника, удостаивая всех без исключения своим взглядом. Спустя минуту Куруму смеётся, по-дамски прикрывая рот ладошкой, и даже Мизоре улыбается. — Ого, — роняет Цукунэ, чувствуя, как его глаза лезут на лоб. — А он хорош. — Да-а-а.... — Мока даже не скрывает удивления. — Чтобы быть лидером, мало владеть боевыми искусствами. Нужно уметь разговаривать. — И слушать... Он подумал об омотэ-Моке — об Акаше Бладривер — и вспомнил, сколько у них было проблем из-за того, что они могли всего-навсего не так друг друга понять. Сейчас это казалось детским лепетом, проблемой незрелых подростков, но засевшее в Цукунэ чувство подсказывало, что взрослые от этого страдали ничуть не меньше. Вероятно, Шузен-старший мог так хорошо ладить с людьми, потому что у него было много дочерей. Аоно-кун продолжал сверлить взглядом своего будущего тестя, наблюдая за каждым его движением. — Учиться драться — это одно, а вот уметь разговаривать... Это, наверное, тоже похоже на бой, верно? — Почему ты спрашиваешь? Ты думаешь, что умению говорить надо обучать людей специально? Мока сидела рядом с ним, глядя на отца, и внезапно их плечи соприкоснулись. — А?... — Цукунэ почувствовал, как краснеет, а в груди разогнался жидкий огонь. Он повернулся и увидел в её красных глазах тусклый изумрудный отблеск. — Наверное... думаю, что да. Нас же никто не учит... разговаривать. Ни в школе, ни в этой академии. Её взор скользнул вниз и нахмурился, словно она пыталась выудить что-то из собственных глубин. Оба они попали в невидимый поток, и теперь он нёс их сквозь слова и взгляды. — Ты не такой, как они, — сказала она, наконец. — Ты знаешь, как правильно. — Разве? — Цукунэ почувствовал укол горечи в груди. — Мои слова никого не спасли. Всё пришлось решать кулаками. Нас спасли Микогами, Тохо Фухай и Акаша... — Ошибаешься. — Мока вдруг прислонилась к нему, и её дыхание чуть-чуть коснулось его кожи. — Куруму, Мизоре, Руби... все они до сих пор живы только потому, что ты дал им шанс. Потому что ты захотел говорить, а не драться. Этот их стол в кафетерии сейчас был бы пуст, если б не ты. Её кожа излучала жар, Аоно-кун чувствовал его на расстоянии. Слова Моки не заставили его измениться во мнении, но... он ощутил, как где-то глубоко внутри по нему пошла трещина. Эта тонкая, размером с волосок щель молнией рассекла и надломила что-то за его глазами — и они заблестели. Снова эта боль. Он не мог избавиться от неё, она шла за ним по пятам. Он потерял Моку, "другую" Моку: ту, чьи волосы напоминали лепестки вишни; ту, от которой всегда пахло свежими наливными яблоками и томатным соком. Цукунэ почувствовал, как ура касается пальцами этой трещины, прижимается к ней, как к замочной скважине, стремясь заглянуть внутрь: со всем трепетом и нежностью, на какую только была способна холодная и боевитая наследница дома Шузен. Внутри этого тонкого просвета она увидела перетянутый красный комок боли и невыплаканных слёз; траура, который спустя долгие месяцы так и не состоялся. Омотэ. — Цукунэ... — взмолилась она, выдохнув. — Пожалуйста... — Он зажмурился, не в силах видеть её лицо: они были слишком похожи друг на друга. Лишь серебристые волосы и багровые глаза отличали её от внешней Моки. Волосы и глаза. Они пульсировали в воспоминаниях приступами фантомных болей, какие испытывают люди, утратив руку или ногу. Им кажется, что конечность цела и по-прежнему на месте, но затем мозг всё вспоминает и воет немым протестом: это неправильно, так быть не должно. Хуже всего было видеть сны, в которых утраченное вновь появлялось перед тобой, как чей-то запах, не до конца выветрившийся из комнаты. Цукунэ не сразу заметил, что его глаза и щёки застелило покрывало из слёз. Его ноги куда-то шагали — Мока вела его за угол кафетерия: подальше от окон, наверное. Чтобы другие не видели его плач. Он безвольно двигался вместе с ней, парализованный болью, которую прятал слишком долго. Как Аоно-кун мог сказать ей, что ему нужна другая, что он был влюблён в осколок души её матери? Одна лишь мысль сдавила его горло подступившей тошнотой и головокружением. — Прости меня. Значит, она всё поняла без слов. Слепое пятно в восприятии — как пара пустых кадров в кинопленке — и тут он чувствует, что девичьи руки сомкнулись на его плечах. Они держали его, подвешенного в этом мутном дрейфе. Слёзы Цукунэ капают на её торчащее из-под лунных прядей ушко. Он впервые за долгие месяцы вдыхает её запах: ура пахнет морской солью и табаско — она другая, другая. Аоно-кун сжал пальцы на своих безвольно стиснутых по швам руках и почувствовал кончики волос Моки. Они спадали до самых колен... и были такими же мягкими, как у омотэ. Не выпуская их, он обнял её в ответ: бессильно и отчаянно. Сморгнул слепящую пелену с глаз: очередная слеза стекает по волосам Акашии, как росинка по листику растения. От локонов цвета кометы — до темнеющих, нежных концов. Они розовели, и с ними Акашия Мока выглядела так, словно была звездой поп-панка. — Я просто хотел... — начинает он, но нужные слова предательски выскальзывают из головы. — Пожалуйста... Как на закольцованной пластинке, он повторяет это сквозь всхлипы: не было такого сценариста, что подобрал бы нужные фразы, когда из твоей души ампутируют близкого человека. — Тшшш... — мягко шепчет она ему в грудь, гладя обжигающе нежными руками его спину. — Я знаю. Меня тоже стало вдвое меньше, чем было. Всё хорошо. Всё хорошо. Он всхлипнул и вытер глаза, сглотнув колючий ком. — Опять я расклеился... Как тогда, в деревне Мизоре. — Ни один человек не может быть готов к тому, через что прошёл ты, — твёрдо возразила Акашия и подняла на него взгляд. — Не бойся ничего. Я знаю, что тебе тяжело. Ты не должен держать это в себе. — Меня готовят на роль нового Шинсо и директора школы. — Аоно-кун поджал губы, еле заметно качая головой. — От меня многого ждут, но уж точно не слёз. Не хочу подводить других. Я должен быть надёжным лидером. — И ты им станешь. — Он отследил взглядом, как ладонь Моки смещается на его грудь, и ощутил, что сердце вот-вот выпрыгнет. — Если тебе будет плохо — я укрою тебя от чужих глаз, и мы проживём это вдвоём. Цукунэ вдруг замер и прислушался к ощущениям. В её словах было что-то новое: то, чего не было в других девушках и даже в омотэ. В них звучала... забота. Не просто готовность защитить от опасности и не просто влюбленность, а настоящая, обыкновенная забота. Последние два года в его жизни было смертельно мало обыкновенного. Он полюбил обыкновенность, как никто другой, и вот её подарила девушка, которую он считал наиболее отчужденной и далёкой от мира земных смертных: ура-Мока. Она пошла на такой важный шаг, что Цукунэ казалось, словно вампирша только что сделала ему предложение. Во "внутренней" Моке этого и правда раньше не было. Разве что... это было связано с цветом её волос? Горечь и внутренние извинения сменились пристальным любопытством и надеждой, но сейчас Аоно-куну не хотелось разбираться в этих перипетиях. Омотэ или ура, но это была Акашия Мока, и он почувствовал, как сердце его изливается трепетной благодарностью. И спустя секунду замирает в странном, летаргическом покое, который способны подарить лишь прохладные фарфорово-бледные руки вампира.

***

Минуты тянулись и блестели, как стекающая патока. Усмирив собственное сердце, Цукунэ открыл глаза и смущенно выдохнул. — Мока-сан... — Он чувствовал тугое биение жизни. Несмотря ни на что, бытие вампиром мало чем отличалось от бытия человеком. — Цукунэ... — Отозвалась она, подтверждая его мысли. Внезапно она кашлянула в кулак и рассмеялась. — Извини... я просто подумала, как нелепо мы выглядим со стороны. Ему пришло в голову, что повторяй они имена друг друга несколько раз подряд — и сцена бы сошла за посредственное аниме-клише с мутным мечтательным сиянием и блёстками в придачу. Стоило Цукунэ углубиться в эти мысли, как рядом послышался щелчок двери: Шузен Исса охладил своим готическим видом дворик кафетерия, как упавшая на солнечный пейзаж тень от облака. Мока тут же обернулась и подбежала к отцу. — Ну как?... — спросила она его. Исса многозначительно посмотрел на дочь сверху вниз и словно специально выдержал долгую паузу. — Он похож на меня. — Взгляд вампира скользнул по стоявшему чуть поодаль Цукунэ. — Пользуется спросом у девушек. — Папа! — вскрикнула Мока и тут же поджала губы, нервно почесав кончик носа. Её покрасневшие уши на фоне почти полностью белых волос напоминали японский флаг. — Не перечь отцу, — холодно настоял Шузен-старший. По его выражению не было понятно, шутит он или говорит всерьёз. — Я вижу вас насквозь. Аоно-кун не выдержал и вышел вперёд, став между Мокой и Иссой. Его рука чуть тронула девичью ладонь, и на короткий миг их мизинцы зацепились друг за друга. Пришлось приложить усилие, чтобы выдавить из себя слова. — Шузен-сан, — сказал он, наконец. — Мои намерения- — Абсолютно серьёзны. Я знаю. И всё же получать внимание от нескольких женщин приятно, согласен? Цукунэ заставил себя сглотнуть. — На что вы- — Не говоря о том, что внимание это отнюдь не поверхностное, а весьма глубокое и искреннее. — Он звучал, как учёный-интеллигент, читающий диссертацию. — Ты им нравишься за свои личностные качества, а не за внешность. Исса едва заметно переменился в лице и отвесил странный кивок в сторону Моки. Акашия тотчас совершила скромный полу-поклон и ушла обратно в кафетерий, а Шузен-старший положил руку на плечо Аоно: смесь хулиганского требования "пойти выйти" и дворянского приглашения прогуляться по саду. Цукунэ почувствовал, как по спине пробежала струйка холодного пота, но секунду спустя чуть расслабился, вспомнив, что в это время, как раз по четвергам, они с Иссой проводили спарринги на пустыре между кладбищем и автобусной остановкой. Вампир сцепил руки за спиной и неторопливой походкой вёл их к месту тренировок. — Я был тобою, Аоно-кун. Я помню, как это было приятно: получать внимание от стольких женщин. Но за этим раздольем кроется страшная ответственность. Для большинства она неподъёмна. — Вы имеете в виду... Гьёкуро? — Гьёкуро пострадала от этого больше остальных, — обронил Исса. Кажется, его голос дрогнул. — При многожёнстве всегда будет та единственная жена, которой достаётся львиная доля. Так уж мы устроены. Нет честного распределения, нет справедливой математики. Какая может быть математика, когда у вас любовь... Они вышли за пределы территории академии. Голые ветви деревьев аркой склонились над тропинкой и беспомощно тянулись к головам путников. Они были похожи на руки, сложенные в странном жесте: то ли преисполненная вины мольба, то ли желание задушить то, к чему они тянулись. Цукунэ так привык к этому двусмысленному пейзажу, что теперь чувствовал себя частью какого-то готического мультфильма, вроде "Трупа Невесты", который ставила Шираюки Цурара во время недавней большой ночёвки в снежной деревне. Он стал частью этого мира нечисти как разумом, так и кровью. — А что, если девушки согласны на долю поменьше львиной? — Они все так говорят вначале, — отрезал Шузен-сан. — Сейчас они совсем иссохли без любви, а потому будут согласны даже на самые жалкие капли внимания, лишь бы от тебя. Но аппетиты растут. Как и людям, ёкаям и вампирам свойственна экспансия, жажда большего. Пройдёт время, и им будет тесно в уготованной им роли. Вампир сделал краткую паузу и вдруг спросил: — Ты ведь мешкаешь, потому что боишься остановиться на чём-то одном, сковать себя...? — Да... — машинально обронил он и тут же ощутил на собственной коже леденящий взгляд Иссы. — ...хочешь сказать, что моя дочь недостаточно хороша для моногамной любви? Сердце тут же подпрыгнуло до самого горла, и Аоно-кун только и успел оглядеться по сторонам, чтобы понять: они дошли до пустыря. Волосы Иссы, упавшие зловещей тенью на лицо, скрыли его черты, оставив лишь пару раскалённых добела глаз, что болезненно и ненавистно впились в Цукунэ. Он почувствовал себя мышью-полёвкой в совиных когтях. — Я не это имел в виду, — торопливо проговорил Аоно. — Значит, по-твоему, я лгу?! — Взорвавшийся голос Иссы эхом прокатился по округе. Лицо вампира перекосила оскорблённая гримаса, а его острые, иглообразные пальцы напряженно и неспешно сжались в кулак. Цукунэ помнил, что Шузен-старший часто опускал завуалированные угрозы, но сейчас он точно знал, что источаемая вампиром злоба была вполне недвусмысленна и реальна. Когда Исса рванул в его сторону, тот еле успел увернуться от выпада. Сложенная клином ладонь пропорола школьную рубашку Аоно сбоку. — ИССА-САН! — завопил Цукунэ и увидел на лице Шузена-старшего странную улыбку. Воздух вокруг него закипал страстным маревом. Словно он специально хотел оскорбиться на подобную мелочь. Мужчина увел левую руку за спину и выставил правую вперёд. Тело его застыло в боевой стойке, но всё пространство кричало о рвущемся наружу гневе. — Ты сражаешься по-настоящему, если тебя ранили в самое сердце, Аоно-кун, — проговорил он так, словно в его лёгких совсем не осталось воздуха. — Чувствуешь моё негодование? Чувствуешь, как я хочу тебя убить? — Так вы это специально? — процедил Цукунэ, располагаясь в оборонительной стойке и скидывая рюкзак на землю. — Вам что, нравится такое? — Ты бьёшь с целью угомонить врага, а не убить его. — Стоило Иссе договорить, как он исчез из поля зрения. Аоно инстинктивно развернулся назад и отбил предплечьем разящую ладонь соперника. Казалось, что он пытается выжить в разгоряченной поножовщине. — Ты боишься сделать больно. Ты вытерпел так много, но сделаешь всё, лишь бы твои тяготы миновали других. Тут Цукунэ почувствовал, как что-то в его голове взрывается в бешеной лихорадке. — И что с того?! — рявкнул он Иссе и принялся осыпать его ответными ударами. Едва касаясь его рук, соперник обтекал атаки Аоно-куна, как вода. Его манёвры были пружинистыми и быстрыми. Увернувшись от "стрейта", он скользнул в слепую зону Цукунэ и впечатал кулак ему под рёбра. Сила Иссы волной отдалась в зубах школьника, но тот мигом взял атаковавшую руку в захват. Превозмогая боль в боку, он сместился за спину Шузену и заломил ему предплечье. В груди разгоралось желание переломать ему все кости: на мгновение оно затмило его сознание ужасом. — Теперь ты начинаешь понимать, — усмехнулся Исса. — Но пока это слепая ярость, Аоно-кун. Мы её заточим как следует. Всему своё время. А пока... Он сделал паузу, после чего немыслимым образом выгнулся и стал вырываться из захвата Цукунэ, как змея или кошка. Тот вцепился в запястье Иссы мёртвой хваткой, но противника это не остановило. На каждую попытку фиксировать захват Шузен отвечал новыми кульбитами и изгибами, быстрыми и непредсказуемыми. На несколько секунд они сплелись в неловком, жёстком акробатическом танце. Он чувствовал силу, что струилась сквозь руки Шузена Иссы и лилась с ладоней, как магма из жерла вулкана. Цукунэ всё же пропустил очередной манёвр на жалкую долю секунды — и вот уже Исса оказался у него за спиной. Мир перед глазами взлетел с ног на голову. Грохот. Звон в ушах, затылку больно. Увидев собственную задранную кверху задницу, Аоно-кун неуклюже перекатился в сидячее положение и встал на ноги, морщась и шатаясь. Лишь спустя пару секунд он понял: Исса перебросил его через себя немецким "суплексом". Шузен уже отряхивал подол своего пальто, на его лице играла глумливая полу-улыбка. "Ему что, весело?" — подумал Аоно. — Ничего не понимаю, — разочарованно выдохнул Цукунэ, уперев ладони в колени и отдышавшись. — Вам что, нравится так злиться? Кажется, вы считаете злость не просто досадной необходимостью... — Иногда злость может дать больше, чем смелость или жизнелюбие, — парировал Исса. — Тебе приходилось заставлять дорогого тебе человека делать то, чего он делать не хотел? Цукунэ замолчал. Молчание длилось дольше, чем он ожидал. — Вижу, что нет. На сегодня хватит. Сегодня я хочу укрепить не твои удары или технику, а вот это. Шузен коснулся ладонью центра груди, а потом неспешно приложил указательный палец ко лбу. Махнув рукой, повёл его за пределы пустыря — к остановке Нурари, затем — к утёсу, за которым блестели рубиновые воды. Они продолжили беседу по пути. — Не понимаю, — признался Цукунэ, идя за ним следом. — Значит, злость помогает даже в отношениях с близкими людьми? — Дитя, — горько усмехнулся Исса. — Ты уже позабыл, что я сказал? Злость надо заточить, сделать податливой, слепить из неё нечто действительно полезное: безжалостность. Аоно-кун лишь нахмурился и невольно сделал вопросительный жест ладонью. Если бы назревающий на рёбрах от удара Иссы синяк не отвлекал Цукунэ, он бы сгорал от стыда из-за того, что ему всё приходилось объяснять. — Я слишком поздно нашёл в себе силы отказать Гьёкуро в её чувствах. — Шузен повернулся к нему через плечо в нехарактерно расслабленной манере. — А что в итоге? В итоге она вытащила Алукарда на свет, заточила Акашу и погубила Каруа-тян. — Шузен-сан... — начал Цукунэ осторожно, чувствуя, что двигается по тонкому льду. — Я сражался с Гьёкуро. Она была невообразимо жестока. Вы... вы не видели этой жестокости в ней раньше? — Нет. — Исса ответил сразу. Он явно ждал этого вопроса. Взгляд его потупился и сник. — Я правда любил её. Она была чудесна. Акаша была чудесна. Я любил их всех. Хотел объять их, согреть всех, без исключения. Я чувствовал, что этой любви хватило бы на всю Японию. Невидимыми пальцами прибрежный ветер трепал его угольно-чёрные волосы. На фоне бескрайнего красного озера его тёмный силуэт напоминал гниющую колотую рану. За сегодняшнее утро Цукунэ успел увидеть Шузена Иссу в гневе, злости, игривости, а теперь и в печали. Печаль потушила что-то в его глазах, и возведенные им маски спали. "Надолго ли?" — подумал Цукунэ. — Может, эту жестокость заложил в неё Алукард? — пожал он плечами, подставляя лицо бризу. — Нет, Аоно-кун. Всё гораздо хуже. Она была в ней с самого начала. В желудке у него тут же похолодело, и казавшийся до этого красивым утёс пропитался непонятной, тошнотворной тревогой. — Что? — тупо переспросил он, боясь посмотреть на Иссу. — Она живёт и в тебе. И в Моке. В Шираюки, в Куроно. Знаешь, что это? — Нет... — Я тоже не знаю. Не придумали в нашем языке такого слова, которое могло бы описать то, что свело Гьёкуро с ума. Нет, это не Алукард. Это тень, которую отбрасывает любовь, она всегда будет идти за ней по пятам, они неотделимы друг от друга. Это семя, которое падает во влюблённое сердце и прорастает там — но не вверх, как цветок, а вниз, вовнутрь, углубляясь корнями. Они доходят до самой твоей сути, а потом и до твоего возлюбленного. И когда в твою жизнь приходит нечто новое, нечто непредсказуемое — например, новая любовь — ты осознаешь, что эти корни уже сплели вас вместе. Намертво. Они не дадут вам стать дальше друг от друга — иначе вы оба заплатите страшную цену. Ты не сразу осмелишься выпутаться из этой ловушки, в которую превратилась любовь — и любовь эта не испорчена, не отравлена. Напротив: только сейчас ты видишь её целиком, как астроном, который смог узреть тёмную сторону луны за кромкой месяца. Это любовь во всей своей целостности. Клятва на крови. Нарушишь её — и лишишься половины себя. А с тем, кто тебя любит, поступишь ещё хуже. Ведь она не хочет уходить. Ведь ты нужен ей именно здесь: настолько близко, чтобы ваши мысли и чувства продолжали друг друга и сплетались в нечто большее. Если решишься пойти на такой разрыв, знай: боль эта не сравнится даже с самой кровавой схваткой на твоей памяти и растянется на целую вечность. Потому что нет боли страшнее, чем боль отвержения тех, кого ты любил когда-то. Твоя ненависть к себе будет испепелять и отравлять тебя, пока не выжжет достаточно глубокую дыру, чтобы спрятаться там, затаиться... и в конечном итоге стать частью того, кто ты есть. Слушая его слова, Цукунэ медленно цепенел с пят до головы. Ощущения притупились, лишь глаза горели огнём, какой сжигал бы их при долгой бессоннице. — Я не знаю, что это, Аоно-кун. Но тут нечего исправлять. Она просто есть — эта тень. Шузен Исса заразил его этим тихим, благоговейным ужасом перед любовью. Словно пара бестелесных рук с техникой Межпространственного Меча, этот ужас болезненно разорвал его живот и укоренился в кишках. Но голова обрела невиданную до сих пор ясность, и Аоно Цукунэ тут же понял, что до него пытался донести отец Моки. Через неделю он разобьёт четыре девичьих сердца навсегда.