2.8

      Холодное зимнее солнце бронзой переливалось в раскинутых на подушке и вокруг волосах. Оно рисовало прелестью на лице: очерчивало прикрытые тонкими веками глаза, маленькие синие венки, светлые ресницы, иногда подрагивающие от шумного в этом умиротворении дыхания Малинина, обводило небольшой носик и такие же миниатюрные, словно специально измеренные, губы. Бледная кожа переливалась жемчужным цветом, не оставив на себе трупного серо-зеленого оттенка, а под пальцами, с осторожностью как к фарфору исследуемыми круглые костяшки и вены на тыльной стороне ладони, ощущалась самым высококачественным бархатом, что своей идеальностью временами создавал впечатление прохлады.       Каждая выделяющаяся линия, будь то скула с тенью впалой щеки или подбородок, провожающий к трахеи, окрашивала щеки в розовый. Каждый идеально сложенный сантиметр заставлял их пылать. Каждый медленный, тягучий вдох, хоть как-то приближающий тело, святое, неземное, но никак не человеческое, действовал на Илью раздражительно.       Рука под собственным весом не справлялась с нагрузкой. Какой именно, чтоб принудить спортсмена с четырнадцатилетним стажем тяжелых силовых тренировок плюхаться лицом в подушку, перекатываться на свободном месте и все искать удобную позу для продолжения глазения на спящую Кравчук? Вопрос сложный, но Илья, слишком озадаченный поклонению ангельскому образу рядом, ответит, что все его тело дрожит в попытках не сорваться и не накинуться на идол с объятиями, мажущими поцелуями, сжатиями плеч, лопаток, кистей в руках и мурлыканиями в шею, когда нос уткнется и обоснуется там надолго.       Прикосновение к щеке не дало весомого результата, точнее кроме собственного трепета в груди и высунувшегося из-за концентрации языка, ничего. Тогда до того же места, не дыша, чтобы не обжечь, фигурист дотронулся губами. Осторожно, ювелирно и без пафоса, о котором фантазии дурманили голову вчера вечером. Арина даже не моргнула.       Малинин не мог не порадоваться, когда мысленно нашел весомое, как он думал, оправдание для дальнейшей свободы действий. Конечно, он не виноват в том, что Кравчук не просыпается сразу и из-за лекарств спит очень крепко, очень долго. Уголка губ, подбородка и всё оставшееся пространство вокруг главной цели спортсмен целовал без грамма совести. Наконец, взгляд упал и на бледно-розовую, скорее бордовую или коричневую плоть, зрачки расширились, а сердце участило пульс без ведома хозяина, но с явным его ощущением происходящего.       Шансов было не так много, настало время пользоваться ими, пока перспектива получить по голове, плечу или животу не стала перспективной. И как бы «не хотелось ему», и все он делал только ради постепенного пробуждения Риши на тренировку, рука легла на голову, проводя по волосам.       Илья поцеловал. Не резко, не сухо, не тут же отстраняясь, чтобы убедиться, что Арина проснулась, — ему было на семьдесят процентов все равно, на другие тридцать он хотел, чтобы она это понимала и чувствовала не только физически, но и морально. Просто целовал: сначала верхнюю губу, потом нижнюю, затем обе сразу, привыкая и подстраиваясь под ее дыхание.       Может быть и хотелось ему ещё большего, и обнаглел он в край, как часто говорит младшая, дорвавшись и поверив в себя, но и за краткие моменты собственного тихого счастья он был бесконечно благодарен. Смотря назад, представляя себя хотя бы год ранее, он ужаснется и прижмется еще ближе, но отстранившись все равно окинет такое же расслабленное, умиротворенное лицо теплотой. Теперь смотреть хотелось только вперёд, представляя что-то ещё более радостное, от чего он окончательно сойдет с ума, если сейчас оторваться не может и прокладывает влажный путь по подбородку и до лба.       — Really? — усмехнулся Илья, видя что ни одно теплое прикосновение не стоило ей даже измененного с сонного пульса. — Риша, проснись пожалуйста. — чуть ли не жалуется Малинин.       В ответ на его жалкую просьбу, Кравчук снизошла лишь неровным вздохом и поворачиваемой на тепло чужого тела головой.       — Fantastic.— буркнул Илья, уже полностью поднимаясь и явно нацеливаясь на серьезный подход. — Милая Ариша, пожалуйста просыпайся. Ну давай, милая. — Ещё более жалобно добавил Илья.       Толкать и пинать младшую ему совсем не хотелось, однако время поджимало, а из результатов было лишь мычание Кравчук в его опорную руку и ясное нежелание исполнять просьбы ответственного Малинина.       — Риша-а, — вторая рука ползет к затылку, загребая как можно больше русых волос между пальцами, — Если мы опоздаем, нас убьют не дважды, а трижды, сегодня Раф приезжает. Давай, родная. Good girl. — сопровождает комментариями, пока в ответ на ласки, напротив заманивающие остаться в постели на подольше и не бороться с седативным действием миртазапина, Арина поворачивается на локти и садиться.       — Илья, — с излюбленной старшим утренней хрипотцой ворчит Арина, делая громадные паузы перед заключением. — Пошел нахуй со своим «good girl».       — Ну не обижайся, please. — тянет старший, специально округлая глаза до «невинно наивных» размеров.       — Ты русский забыл? Говори нормально, по-человечески. — свалившись спинной на стену, еще грознее недовольничает.       — Нормально, а? По-русски плохо, по-английски плохо.       — Я не говорила, что по-русски плохо.       — Ты репостнула.       — Считай комплиментом, — с таким пугающим видом буркнула младшая, что Илья засомневался, точно ли он у себя дома, у себя в комнате и в своей кровати, а не вломился в берлогу какому-то зимующему хищнику.       — Я тебя люблю. — почти выпалил старший. На спасение ещё можно было надеяться.       — А я тебя нет. — так же быстро и уверенно выдала Кравчук, на что Илья скорчил рожицу, Арина высунула язык, не меняя опасности взгляда, и Малинин умчал умываться.       Илья стал любить утро, как, наверное, никогда не любил время суток, диктующих об обилии обязанностей и неизбежности труда на грани истощения. Малинин любил все, что было связано с той, которую он любил. Он любил слишком горький, колющий нос запах кофе, от которого раньше ворчал, а сейчас стал сам засыпать зерна, варить, думать, что ещё можно добавить в горячую кружку. В итоге его художественных проб Арина одобрила только ломтик шоколада.       Он любил каждый, даже самый сладкий или похожий на другой флакончик с духами, — мистами, как объясняла сама Кравчук, иногда терявшаяся какой же взять на соревнования и берущая, как минимум два. Не понимал, смеялся иногда, распылял на собственные вещи, подушки и пледы под скрипение её зубов, и потом, спустя время, пропахнув смесью ароматов, жаловался, что за ним теперь тянется такой сладкий шлейф. Тогда смеялась Арина, не видя ничего плохого в том, чтобы все желающие хоть как-то сблизиться с Ильей чувствовали Rush или Velvet Petals из линеек мистов Victoria’s Secret.       Все было для него прекрасным. Сложившаяся стабильность их «отношений» вдохновляла и давала то, что людям чаще всего дает самый удачный брак — надежду, веру и щит, сквозь который на страх перед приближающейся Олимпиадой, отборочным для Арины Чемпионатом страны и перед самим страхом можно было смотреть через призму света.       Илья бы очень хотел, чтоб для Арины это значило то же. И он бы все сделал ждя этого.       Кравчук, в отличии от Малинина, такой честной не была. Не сказать — это же тоже ложь, не принять = обмануть себя. И тот редкий навык, талант, которым спортсменка обладала в своем тесном, мокром и холодном мире — это врать.       Илья не был другом, как не посмотри и не оправдай его действия. Илья для Арины был даже не человеком, святым. Иной бы ни за что не был таким человеком и ни за чтобы не был с Кравчук.       Она любила думать и делала это тихо, не меняя ритм дыхания под теплой рукой на голове ночью. Мысли вечером особенно тяжелые, подобно смоченной вате, из которой нужно было выводить тоненькие ниточки происходящего, а из них не менее хрупкую картинку.       Илья её любил. Очень, неоправданно и так, как Арина никогда не сможет любить даже самого близкого, его. Илья на неё влиял. Сильно, кардинально, так, как она не хочет влиять на него, боясь заморозить, подавить, затащить на дно, под себя. Потому что он, блять, что-то не про человека, он про чудо.       Он и есть чудо. И все, что с ним связано: Татьяна Валерьевна, уже ждущая на кухне, Роман Александрович, удивляющийся Арине, как первый раз и даже Лиза неожиданно для распорядка утра застывшая у приоткрытой двери.       — You look so terrible! — по слогам протянула Малинина, когда поняла, что Кравчук отмерла от рассматривания открытого шкафа с вещами.       — Мерси, — кивает старшая, но по глазам Лизе стало ясно — она задумается, а это и было главной целью, выполнение которой заставило девочку улыбнуться.       Только все её счастье прервалось, когда старший брат, даже не взглянув на сестру, толкнул дверь, полностью её открывая и зашел с привычной ему издевающейся над состоянием Арины улыбкой. Это избавило Лизу от улыбки. Но дальше — хуже. На её глазах, не сильно переживая об очередном бойкоте сестры, Илья наклонился, целуя в лоб встающую по своей очереди Кравчук. Этого хватило чтобы через секунду Лизы у двери не было, а брови угрюмо сползлись до конца утра. Арина же, никак не отреагировав на поцелуй и только промычав в ответ на «я тебя жду на кухне» поплелась в ванну с вещами в руках.       Даже полностью отделанная в белый кафель ванна в этом доме не казалась холодной и испытывающей на прочность. Горел теплый свет, горячая вода шла почти сразу, а на петельке среди ещё четырех полотенец весело «её». Скорее одно из Ильиных, но Татьяна Валерьевна по безразличию сына чем и что вытирать, пришла к выводу, что одним можно и поделиться. Так не было пугающего переезда полотенца и щетки, который бы никогда не состоялся под страхом Арины хоть как-то по-человечески сблизиться, но ещё одной причины возвращаться в свою снимаемую студию не стало.       В красивый интерьер не вписывалось только отражение в зеркале, оно было… — Арина не скажет, она не знает как описать итог своих закрытых глаз на форму своего тела в полугодичный период времени после скандала и переезда. Это произошло незаметно: сначала ничего не нужно было, на все было все равно и апатия прилепляла к кровати, затем таблетки, амитриптилин, не дающий почувствовать даже тепла чужого тела рядом, затем митразапин, с побочным риском набрать вес и слабость. Да, определенно это произошло как следует бомбе замедленного действия, закрывавшая глаза другими, «более важными» делами, а затем взрывающаяся тяжестью после сна, ногами плотно прижатыми к друг другу без возможности увидеть хотя бы маленький просвет и, наверняка, плюс килограмм пять, а может десять?       Но где весы?       Арина от зеркала отступает, ударяясь об батарею, а затем снова, как одержимая возвращается. Да, ноги потолстели, живот, а руки? Мятая футболка сбивает с толку, и все к ногам взгляд тянет, таким же открытым шортами. Таким же нагло открытыми. А если увидят?       А если Илья заметит? Что скажет? Они же не общались так, пока она не начала худеть, может, поэтому.       Отвращение и тревога по горлу катится тяжелыми каменным валуном, что никак сглотнуть не получается. Больно, всю слизистую исцарапал, но упал в ключицу с неприятным глухим стуком. В лицо брызнула холодная вода. Джинсы и кофта от спортивного костюма были накинута наспех.       

***

      — Значит, вот какая Фурия, — кивает и улыбается Арутюнян. — Приятно познакомиться.       У тренера напротив темные, почти черные глаза, свойственные таким же темным, но со временем и рабочим стрессом посидевшим волосам и бронзовым, по сравнению с собственным, тоном кожи. Арина, в ответ протягивая ладонь для рукопожатия, сразу их заметила. Они не напоминали тот блестящий, шоколадный оттенок, что в голове застрял масляным пятном и не стирался таблетками, не закрашивался даже бескрайним океаном или светлым небом, но привлекли внимание своей странной внимательностью к её лицу. Рафаэль Владимирович не смотрел на тело, уже натянутое в струну и готовое работать на грани человеческих возможностей, хотя это, по мнению Кравчук, его должно было больше всего интересовать перед началом работы.       — Таня и Рома гордятся тобой? — неожиданно для фигуристки продолжил Арутюнян, на этот раз кладя руку на плечо младшей, останавливая её уже выхода на лёд, где ждал и, широко раскрыв глаза, толи от гордости, толи от радости, нетерпеливо крутился Малинин.       Арина хотела ответить, хоть и растерялась, снова не сумев объяснить причину такого не относящегося, кажется, к процессу исполнения акселя, семи четверным и вываливающегося тулупа, внимания. Но её опередил сам тренер, похлопавший по нагреваемую мягкой и теплой рукой плечу.       — Гордятся. — улыбнулся старший, кивнул и направился к наблюдавшим Роману Александровичу и Татьяне Валерьевне, отпуская Кравчук к Илье делиться впечатлениями.       Как оказалось, Арина многое в процессе тренировок Ильи Малинина неправильно представляла. Рафаэль Владимирович жил и тренировал вообще в другом штате, на другом катке, на который Илья летал или ездил на машине на несколько дней, а потом возвращался чтобы оттачивать исправленные фрагменты программы или техники. На этом катке, в Ферфаксе, Арутюнян чуть ли не первый раз, что объяснялось увеличением фигуристов, претендующих на Олимпиаду и призовое место в личном турнире, вдвое.       Конечно, это не могло остаться без внутренней благодарности и тихому, только осознаваемому, но никак не ощущаемому, волнению Арины, сначала не отъезжающей от Ильи и все пытавшейся слиться с его темпом и не отставать. Ей хотелось произвести хорошее впечатление и она старалась его произвести, не догадываясь о том, что за те несколько сезонов и за пару минут передо льдом у него уже было представление.       — Интересная девочка. Лечиться, да? — Татьяна Валерьевна, стоявшая ближе и сложившая руки на груди кивнула.       — Да, но сейчас после Чемпионата будем переходить на последний этап, там так, остаются только пару для сна и от тревоги. — не отрывая взгляда от ребер сына, продолжила Татьяна Валерьевна.       — Как вы её только уговорили начать? — не скрывая удивления, смешанного с глубоким уважением и восхищением, поджал губу Раф и выглянул на Романа. — Или это Илья?       — Нет, сама, — также серьезно продолжила Малинина, — не поверишь, мы тоже удивились.       — Да, и правда, интересная. Я так понимаю, шесть четверных? С акселем?       — Как видишь, — пожал плечами Скорняков, также выглядывая из-за жены. — Пока только пять: то без акселя, то без риттбергера.       — Не выдерживает?       — Не думаю. Она и бегает в зале, и прыгает по два часа, и две подряд мы катали. Как-то доезжает, а на соревнованиях нет.       — Блоки, не знаю. Надо сейчас посмотреть эти два в связке, чтоб она проехала начало, аксель, что там дальше, ну вот какие то шаги и риттбергер.       — Арина, сначала ты произвольную разминай. Илья — риттбергер, Сара — риттбергер, вот, по коротким бортам! — скомандовала Татьяна Валерьевна и села на мягкий, теплый стул у бортика.       Разминай произвольную, — это приговор. Какой бы привлекательной Арине не казалась программа, как бы не нравился образ безжалостной и мстящей в момент, когда тело нужно собрать на последний четверной, а легкие требуют как можно больше недостающего кислорода о нем Кравчук забывает, в последствии получая заслуженный выговор. Это замкнутый круг, неизвестным образом доживший до соревнований и позволяющий держать в руках золотую медаль. Сначала квады — затем попытки выжать из себя импульсивные, резкие, жесткие движения руками, четкие ребра, беззубцовые дуги и набор скорости. И то, и другое воедино, в одну программу не складывается или складывается с ужасными непростительными потерями. Но ведь Олимпиада и шанс туда отобраться поднимал со всех сторон.       Арина знала зачем приехал Арутюнян, почему покинул свой каток и оставил работу на коллег. Она это очень ценила, но так же очень переживала, поэтому первые попытки прыжков были не самыми удачными. Да, будоражили, злили, что шло на пользу, но очень волновали, до бабочек и косых взглядов на Илью. Он тоже беспокоился, но скорее из-за того, что Кравчук так резко после вчерашнего льда вечером не может зайти на тулуп.       Спустя некоторое время, отправив оставшихся на льду Сару и Илью к борту пить воду и не мешать, тренеры все-таки приступили к насилию. Придвинулись к борту поближе, Скорняков включил камеру на планшете, а Рафаэль вытащил руки из карманов. Эверхадт и Малинин только и могли стоять, переминаясь с ноги на ногу и чувствовать то волнение, соизмеримое с выходом на старт, которое сейчас испытывала подруга. Оно было неясно, особенно Илье, привыкшему к Рафу, но напрягало Сару даже больше чем присутствие тренера.       — Она волнуется сегодня, — заметила женщина, приподнимая брови, словно в попытках лучше рассмотреть фигуристку, крутившуюся у точки начала. — Спокойно, Ариш, мы дома, не на соревнованиях!       — Да, я вижу, это ответственность. Это хорошо, — не поднимая головы от сложенных рук, заключил её сосед, промолчал только Роман, пытавшийся поставить гаджет так, чтобы он захватывал весь каток и высунувший от сложности задачи язык.       — Как я за нее переживаю, — не выдержала Татьяна Валерьевна, когда музыка саундтрека заиграла в колонках и Кравчук двинулась к судейскому борту. — Последнее соревнование, гражданство, ещё этот экзамен на английский, бедная девочка столько переживает и все ради Олимпиады, а если вдруг что?       — Пока я не видел ничего, что могло бы ее остановить по дороге в Милан.       — Ты не понимаешь, ты не видел её после Чемпионата Мира в Бостоне. Бедная девочка, — покачала головой старшая.       — Да, не представляю. Это стало тяжелым уроком для всех.       Аксель. Неплохой, достаточно, уверенный, по сравнению с возможными, и попытками на разминке. Но шатается чуть, можно лучше.       — Нормально, учителя я знаю, тут портрет. — усмехнулся Арутюнян, выглядывая на стоявшего у борта Илью, следившего за спортсменкой не отрываясь.       — Да, этот аксель, его идея давняя была. Еще года два назад ставили на сборах.       Риттбергер. Степ-аут.       — Вот оно, — почти воскликнул Рафаэль Владимирович. — Вот этот нерв. Да, она дома, не на соревнованиях, но пришел я.       Программа была быстро выключена, чтобы не «выжимать» спортсменку вначале, а напротив, дать возможность и силы исправлять ошибки. Арина дышала часто, но спокойно, или скрыто глотая воздух и грозясь задохнуться, или, действительно, не так устав от двух самых сложных элементов ультра-си. Подъехала к борту, положила руки, с вниманием поднимая глаза.       Так проблема была быстро найдена, диагноз поставлен, лекарство выписано, куплено, а процесс лечения запущен. Арина поняла, что проблема в волнении. Только волноваться из-за выросшего шанса попасть на Олимпиаду стала сильней. Только из-за того, что этот шанс выпадает, когда она не в форме и с лишним весом на так и ненайденных весах, бросало в холод.       Респектабельный Ферфакс менял свою палитру на глазах. Еще полгода назад, летом, стоявший в мягкой духоте заходящего солнца и принесенного Вирджинским ветром морского запаха город, незаметно утративший свой расслабленный шум с началом учебного года и первыми упавшими с деревьев на влажный асфальт листьями, стоял в напряжении. Пародировать теплую Калифорнию холодные и стремительные воздушные массы не могли, все принося промозглость, но и до снежной Миннесоты не дотягивали, дразня детей лишь парой сантиметров влажного снега, тающего на глазах.       Спортсмены, с началом сезона погрязнувшие в химическом запахе льда, влаге формы и помятых тетрадках, не сильно замечали перемены окружающей их дороги от дома до катка, от катка до дома, иногда преувеличенную на путь до университета, чтобы заявить о том, что «жив» и продемонстрировать в доказательство парочку исписанных небрежным почерком тетрадей. Ровно также не замечали, как холодало и ворчали на синоптиков, когда приходилось натягивать капюшон толстовки, легкой куртки и прыгать по наименее глубоким лужам, все равно моча обувь.       Определенными привилегиями обладала младшая из небольшой труппы. Иногда уж слишком не жалеющие и проверяющие на выносливость холода и сугробы России закалили и избавили от необходимости бегать на улице, но почему-то все равно не освободили от постоянного насморка, чем бы Кравчук только не пшикала. Все равно ей находилась компания подстать в виде Малинина, постоянно проверяющего выносливость своего организма выходами на улицу мокрым после тренировок без нужного количества одежды и зарабатывающим насморк вместе с подружкой. Но если у неё ещё была теплая традиция пить вечером чай с Татьяной Валерьевной и наслаждаться своим академическим отпуском на год, пока Малинин мучал геометрию и физику, то у старшего на столе стояло взятое из холодильника шоколадное молоко и ничего другого. Одна Сара обладала подозрительно непробиваемым здоровьем, хоть и ныла больше всех, грозясь переехать.       Заметно в череде всплывающих волнующих мыслей в преддверии Чемпионата страны, первого Чемпионата Америки для Арины, успокаивало наличие этой труппы. Оно хоть и было странным в таком близком виде, ведь Эверхадт, откатав две программы чисто, с отработанным тройным акселем могла стать третьей отобранной на Олимпиаду, по крайней мере Арина в это очень верила и очень этого желала Саре, не смотря на её иногда пессимистичные заверения, что только её там не хватало. И Илья, и Арина всегда наивно смотрели в ответ и кивали.       — Нет, это должен быть ваш медовый месяц. — заключила русая, стягивая влажный капюшон с головы, как только нога переступила порог минимаркета напротив катка. — Италия, Милан, античность вся эта, модные магазинчики, Колизей, там вообще церемония закрытия будет, чтоб обалдели окончательно…       — До закрытия сначала дожить надо, — усмехнулся Малинин, видимо тоже погрузившийся в свои размышления о предстоящем. Одно слово «Олимпиада» вызывало нетерпеливый тремор ожидания.       — Куда вы денетесь, нет ну я понимаю, конечно, вдруг, золото задушит, но вы хоть следите друг за другом. Илье, вот, ещё надо в ювелирный, за кольцом, там хорошие точно, Арине to the Victoria’s Secret, я тебе тоже список напишу. — Сара шла чуть впереди, не оборачиваясь, монотонно, но с еле слышимой болью произнося всю эту издевающуюся над собой же речь.       Илья и Арина не смели вмешиваться, Кравчук вовсе чувствуя вину за то, что ещё больше уменьшает шансы, правда, заслуживающей подруги. Саре 19, она старше, все знают, как тяжелее будет становится с возрастом и как непонятно кажется свое будущее в конце олимпийского цикла, в который ты не смог добраться до вершины. Смотря на то, как безразлично и одновременно смиренно Эверхадт поднимает руки, жестикулируя, младшая забывает о том, что вскоре может оказаться на её месте и почувствовать то же самое, если вдруг не сдаст экзамен на язык, если вдруг сорвется на отборочном соревновании — все это даже в первых мыслях конец света, но как же Сара? У нее же было всё, даже шанс и вероятность, пока не появилась Арина.       — Тебе брать? — положив руку на плечо, заглянул в лицо Илья, сразу же находя там глубокое, почти тонущее в мыслях положение.       Кравчук дернулась, отступая, словно Илья потревожил и она не хотела вылезать из болота, но «нет», увидев перед лицом один из частых в доме Малининых батончик, все-таки сказала.       — Я для приличия спросил, я взял.       — Я не буду.       — Мы неизвестно ещё успеем ли пообедать с Рафом.       — Я не буду, я же сказала.       — Риш, все нормально? — снова положив руку, но уже покрепче, взволновался Илья. Все могло произойти, но только бы Арина не вернулась туда, откуда выкарабкивалась с такими усилиями и жертвами.       — Да, я просто не хочу.       — Устала?       — Н-н… да, — засомневавшись, постаралась уверенно ответь Арина.       Илья не поверил, но трогать не стал.       Но Татьяна Валерьевна не могла смотреть на разложение уверенности, мотивации и приятного волнения у трех потенциальных олимпийцев, вручив в перерыве коробку с мишурой, мягкими фигурками, гирляндами и прочими новогодними украшениями Илье. Он тогда посмотрел на маму, как на сумасшедшую, оборачиваясь в поисках поддержки от Кравчук или Эверхадт. Ни одна, ни вторая не смотрели на довольное лицо тренера по-другому, хотя кивнули и понесли дары в раздевалку, которую нужно было украсить.       Сложно сказать, кто из разворачивающих спутывавшиеся предметы декора поистине испытывал Новогоднее настроение или хотя бы ждал его. Каждый был погружен в свои мысли, сидя врозь и перебирая мишуру или фонарики.       Арина, вовсе, не знала какие мысли были бы лучше: о предстоящем празднике, который отпечатался в памяти лишь дорогим алкоголем, идеально накрытым всякими безвкусными диетическими блюдами по последнему писку моды столом и снисходительными поздравлением через фразу «хоть ты и вела себя, мягко скажем, не очень…» или о такой же приближающейся Олимпиаде, внезапно загоревшейся своим холодным блеском слишком близко, хоть рука и не дотягивалась. Спустя время поняла, что ничего из этого в голове перебирать было нездорово и решила просто повторять правила по английским предлогами. Сара выбрала первый вариант, в её представлении отражающийся ночевкой у друзей со школы 31 декабря после семейного ужина и утреннего поздравления родителей 25 числа того же месяца. Илья же, пытаясь отбросить все волнения насчет Олимпиады, для него, кажется, уже предначертанной, приходил к мысли о младшей, чьи острые пальцы теребили гирлянду.       — Как ты празднуешь Новый Год? — не успев подумать, ляпнул Илья, прекрасно помня как года два назад они разговаривали по телефону ночью, потому что праздник пошел по «не очень», а год назад написал ей, сразу же получив ответ, что означало ровно то же.       — Да как все, в России празднуют с тридцать первого на первое. — пожала плечами Кравчук, даже не посмотрев на Малинина, но тот приподнялся духом.       — Мы тоже так празднуем. — кивнул Илья.       — Мы двадцать пятого и тридцать первого с друзьями, если хотите присоединяйтесь, все будут только за. — воодушевилась Сара, покончив с распутыванием надписи «Marry Christmas».       — Лучше ты к нам приезжай, маме один человек, которого можно отправить в магазин искать какие-то определенные и никакие другие салфетки не помешает.       — Я к сладкому, так уж и быть, заеду.       — К сладкому, — усмехнулся старший, — а сладкого может и не быть, когда ты приедешь.       — Ну ты же оставишь для меня, не посмеешь съесть, как обычно, все?       — Что значит «как обычно»? — обиженно сведя брови, спросил Малинин, пересаживаясь ещё ближе к Арине.       — А то, что у тебя не рот, а черная дыра, все залетает. — воскликнула Эверхадт. — Арина, я не знаю как ты его прокормишь, одну пачку чипсов с ним есть не советую.       — Не буду я его прокармливать, — серьезно, почти по правде возмущено вмешалась Кравчук, хоть уголок губ и искривился вверх.       — Ты убьешь меня голодом, чтобы я к тебе не лез? — разочарованно и по-детски строя глазки, спросил Малинин, полностью разворачиваясь на спортсменку.       — Я убью тебя раньше, если будешь задавать такие вопросы. — прорычала младшая, игнорируя встававшего и направляющегося за новой мишурой Малинина.       — Какие? — невинно взглянул старший, чем ещё больше бесил Арину и забавлял Сару.       — Такие.       — Ну?       — Как будто… Как будто… Как будто мы вместе! — выплеснула Арина, сразу замечая как на лице Ильи прорисовался немыслимый шок.       — Да что ты? — ещё и руками всплеснув, удивился старший. Сара напротив расхохоталась, Арина почувствовала, как стали гореть щеки.       Должно быть выглядит Арина сейчас крайне жалко, но об этом думать за непрекращающимися всхлипами подруги и смешками Ильи она не могла, постепенно и в ней заражда этот истеричный вдох, с которым она зажмурилась и качнула головой в сторону.       — Представляешь, — продолжил Малинин, наконец, справившись с зеленной мишурой, которую все крутил в руках, радуясь результатом, а в итоге решил накинуть на шею младшей, — Как оно вышло?       Арина не знает почему оторваться от довольной улыбки спортсмена, стоящего над ней и щекочущего открытую шею украшением, концы которого держал в руках, не может. Просто не может, даже очередная волна смеха Эверхадт в себя не приводит и жар не отпугивает, а напротив, привлекает смотреть дальше.       — Мы вместе. — Как ни в чем не бывало заключил Илья, чуть потянув концы гирлянды на себя и улыбнулся ещё светлое, словно сказал «я взял молока».       — Fuck off, guys! — воскликнула Сара, больше не пытаясь сдержаться и валяясь на скамейке, почти такая же красная, как Арина и Илья, отвлекшийся. — Я ещё и БДСМ ваш застану!       Об Олимпиаде, Новом годе и стоящей коробке украшений было забыто. Илья, спрятав лицо в руки, готов был рыдать от стыда. Арина, отвернувшаяся в другую сторону, пыталась держаться из последних сил, но мишура, так и оставшаяся висеть на шее в напоминание, щекотала и не давала вдохнуть.

***

      Раскрасневшиеся руки неприятно щипал колючий снег. Кончики пальцев совсем околели, хоть и должны были быть приучены к ледяной крошке после соревновательных прокатов и травмирующим ожогами кожу проезду после падения без перчаток. Ладони же грелись от силы трения между кожей и аккуратно, — что даже жалко потратить его на идущего спереди Малинина, — слепленным комком. Но расстаться на свой страх и риск пришлось, и снежок разбился об черную шапку, рассыпаясь крупными льдинками, сваливающимися за шиворот.       Илья, переваливаясь с ноги на ногу на тропинке из грязи, с переполненными пакетами продуктов и прочего нужного к праздничному ужину, явно не ожидал такой подставы, из-за которой остановился, подпрыгнув на месте, ругнулся и стал изгибаться, чувствуя как скатывается холодный снег по горячей спине такими же щипающими каплями.       — Fuck, Арина! — не успев оглянуться и увидеть, как довольно блеснули глаза младшей. — Сука, как холодно, — застонал Малинин, питаясь вытряхнуть все содержимое, поставив пакеты на лед.       — Я сука? — невинно накручивая прядь распущенных волос на палец, округлила глазки, подняла брови и поджала губки Кравчук.       Илья заглянул за ее спину, когда она подошла, с надеждой проверяя наличие и качество снега, но очень быстро обнаружил, что его там кот наплакал и фыркнул. Толкнуть туда Арину было не вариантом, однако, без мести оставлять этот проступок он не собирался.       — И ты тоже, — пробурчал Илья, закатывая глаза, но в щеку, не смотря на то, что Кравчук попыталась отвернуться, поцеловал. — Не думай, что так просто отделаешься.       Пришлось взять все свое мужество в руки, чтобы дойти до дома с одной партией пакетов, оставить в тепле и вкусном запахе запеченного мяса Кравчук и пойти за другой, не предпринимая попыток кинуть в пару сантиметров снега или затолкать его во все щели в одежде спортсменки. Только поэтому Арина дошла сухая и довольная.       — Ты подписалась на смертную войну. — только выдавил Илья, хватая за локоть, пока она снимала кроссовки в прихожей. В ответ последовало лишь пожимание плечами и победная ухмылка, ведь теперь она была в теплой и сухой крепости и под крылом Татьяны Валерьевны, сразу же забравшей ее на кухню.       По крайней мере, Арина так думала. Разбирая набранные по списку и просто по желанию, чаще Ильининому, покупки, Кравчук не заметила как фигурист закончил и тоже стал ошиваться рядом с кухней, но только в попытках найти что неприкрытое и доступное для съедения. Его никто не заметил, слишком опытный был и умел приходить тогда, когда все отворачивались. Поэтому нападение сзади было еще более непредсказуемым.       Шквал снега, набранного ясно от чистого сердца, обжог спину, парализуя на несколько минут и вырывая из горла короткий писк, когда Арина мыла огурцы. Контраст с теплой водой из-под крана и влагой, которая образовывалась в результате скольжения льдинок по спине, от чего ощущения были ещё ярче и их хорошо передавал торжествующий Илья, со смехом в перемешку тянущий: «ого-го».       — Илья, сколько тебе лет? — вмешалась наблюдающая за страданиями помощницы Татьяна Валерьевна. — Она же заболеет! Пошел бы лучше, если делать нечего, папе помог алкоголь выбрать и достать.       — Да что там выбирать? Все горько и горло щиплет. — не отходя, а напротив, пододвигаясь к Арине, что уже не позволяла стоять себе спинной к старшему, пока он пытался обнять ее.       — Иди, знаток, тебе говорят, оставь ты Аришу в покое уже. Я бы на твоем месте ударила его уже чем-то. — цокнула Малинина, качая головой.       — Да она первая начала!       — Не правда! — возмутилась Арина, явно не желая терять сторонника и адвоката.       Но Илье скоро нашли дело, отцепили от выдохнувшей Кравчук и подготовка к ужину прошла почти гладко, на считая еще нескольких налетов на кухню от Лизы, Ильи и Романа, пока Татьяна Валерьевна готовила, а младшая охраняла. По телевизору фоном шла какая то смесь фильмов, видимо, поставленных через поисковик на ютубе, которые спортсменка подглядывала иногда, между учением нескольких листов лексики на экзамен. Все как-то кардинально было по-другому, что хорошо знал Илья, не желающих отлепляться ни на секунду и все теребивший или ее волосы, или края одежды, или руки. Пожалуй, только в этом заключалась проблема, и то, если это так можно было назвать.       На самом деле, где-то очень глубоко под образом наглой, грубой и злой Арины был тот маленький человек, который тянулся к чужим рукам сам и оставался в них надолго, и купался в тепле, вытянув ноги и руки. Но пока Кравчук. Со всей своей своеобразной ласковостью и отсутствием нежности, со всем комплектом «отстань» и «надоел», которые Илья слушал, но только на пять минут, а затем опять принимался тянуть к себе, обнимать, класть голову на плечи, их же держать руками, поглаживая по всей руке и улыбаться.       На столе каждое горячее блюдо отдавало невероятным запахом, каждый салат дразнил пустой желудок, а разлитое по длинным бокалам шампанское и лимонады для детей своей сладостью вызывали слюни. Арина испытывала сытость и голод одновременно, просто смотря за обилием человеческих блюд, которыми заботливая Татьяна Валерьевна все хотела накормить, закрывая всем глаза на режим и спортивное питание — праздник же.       Дома лишний бы раз по рукам ударили, если Кравчук рискнула попробовать смоченный в каком-то кисло-сладком соусе листок салата, а здесь не то что добровольно можно было есть все, тебе ещё и клали в тарелку, чтобы ты не смог отказаться. Дома телевизор был единственным развлечением, пока родители переговаривались о работе, мама пищала о показах и новых сплетнях среди моделей, а сейчас он ушел далеко на десятый план и только Лиза все крутила головой, пока Роман Александрович не подтрунивать над ней и не включал в свои шутки. Дома стояла почти призрачная тишина, разрешаемая ударами вилок по красивым тарелкам, а за столом у Малининых-Скорняковых не было и секунды тишины: то Илья начнет перепалку с Лизой, пинаясь ногами и тряся стол, то Скорняков пошутит над тем, что сын от Арины оторваться не может и даже раскрасневшийся Илья все равно продолжал что-то бормотать, то все вместе вступали в какой то оживленный диалог и смеялись.       Арина не могла не проводить сравнения, они сами лезли в голову и вываливались перед глазами. Именно сейчас, перед началом нового 2026 года она поняла, что никогда раньше не знала, что такое дом и не испытывала того райского тепла, которое чувствовала сейчас, просто находясь рядом со всеми этими людьми, кажется, тоже считавшими ее не чужой. Татьяна Валерьевна вовсе называла родной, обращаясь.       Сейчас, сидя рядом с Ильей, доливающим в её стакан воды и все спрашивающим, все ли понравилось и почему съела Арина так мало, она поняла, что никогда не была кому-то нужна, кроме него, самого доброго и светлого человека в Мире. Если можно было его назвать человеком, не оскорбив ангельский образ.       Сейчас, как только на часах в гостиной стрелка показала 00:00, а Лиза, засыпающая на столе вскочила и приготовилась загадывать желание, Арина поняла, что у неё никогда не было Нового Года. Нового счастья, которое обнимало и клало голову на плечи, наклоняясь, крепко-крепко и отпускать ближайшую жизнь не собиралось. Она была счастлива.       Праздник закончился скоро. Завтрашние тренировки отменять, по общему согласию, не стали, все понимали их необходимость, но от утренней освободили, хоть и отправили спать сразу, как был доеден торт и немного убран стол. Однако, Илья, закрыв дверь в комнате за спиной, кажется, думал совсем по другому. Его праздник только начинался, стоило ему увидеть как переливается светлая кожа Ариши в холодном свету полночи.       Ему не нужно было быстро шагать, достаточными оказались спокойные, тихие шаги, прежде чем руки окольцевали плечи и живот, прижимая к себе и утыкаясь носом в шею. В темноте она казалась ещё больше его, ещё слаще, ещё мягче, такой, что хотелось откусить и она бы растаяла как вата во рту, но все, что сделал Илья это просто поцеловал. Медленно, осторожно, словно касался фарфора. Плечи младшей заметно опустились, чем воспользовался Илья чтобы повернуть ее к себе лицом.       — Ты не отстанешь?       — Нет, — с улыбкой покачал головой Малинин. — Закрой глаза.       Она закрыла. Зачем? Сама не знает, ведь, будь в сознании никогда бы просто так его не послушала, обязательно бы съязвила, перестала моргать, но сейчас… Она была в каком-то слишком сладком, опьяняющем дурмане теплого счастья этого дома и его таких же чистых и светлых, что и днем, глаз, что не смогла бы назвать даже собственного имени. Закрыла. Правда, закрывала, не думая подглядывать или противиться. Все равно чтобы это не было, это неизбежно же?       Губы промялись под чужими мягкими, горячими, сладкими после торта. Сначала только дыхание, дразнящее и заставляющего захотеть, затем аккуратное, подобно первому шагу, касание, просящие позволения. Арина не могла его не дать, приоткрыв рот и приподняв голову навстречу, и это стало лучшим зеленым светом в жизни Ильи.       Он целовал её как в самом лучшем своем сне, придерживая одной рукой за плечо, второй рисуя на спине ладонью и все больше и больше, дольше и дольше. Малинин хотел стать её кислородом, так нагло необходимым ей больше него и касающегося её чаще без возрождений. Хотя бы сейчас отбирал у него всякий смысл, зализывая каждую ранку на сухой потрескавшейся плоти, смачивая каждый уголок.       Ариша же его. Всегда была. Даже когда она не знала, когда он боялся даже думать об этом, а кто-то ещё называл её своей.       Она его. Со всей своей грубостью и ядовитостью. Потому-что Илье до сумасшествия нужно было быть отравленным. Он уже.       Уже сошел с ума и пустил по венам то, что жгло грудь.       Уже был зависим и хотел ещё. Ещё, ещё, ещё, ему мало.       И она отвечает, рукой вползая в мягкие волосы, от чего Илья дышать перестает, теряя контроль и равновесие.       На кровать, проминая мягкий матрас и сминая одеяло, кладет. Целует. Верхнюю губу, нижнюю, вокруг, подбородок — все, подобно наркоману мажа без остановки и перерыва для не выдерживающего сердца. Он одержим.       Губами провожает её выдох, когда достает подбородока и стекает ниже, к шее, к каждой выделяющийся неровности трахеи. Она сейчас не жемчужная, нет. Его. Просто его, в каждом миллиметре, венке и косточке. Вдох — выдох.       Ему до потери сознания с таким пульсом не долго, и в глазах уже плывет, чувствуя, как тонкие пальцы в его волосах змеями снуют и так просят. Запах. Её запах — руки трясутся, словно он голодное животное, дорвавшееся и дрожащее над тушей. Губы место за ухом, в корнях мягких русых волосах находят. Сотрясение.       Губами втягивает, в себя впитать стараясь. Прикусывает. Мало. Еще втягивает, нужно больше. До искорок в глазах и сжимающихся острых пальцев на плечах. Дрожит. Языком прощение просит, зализывая. Шумно выдыхает. Целует мягко, словно укрывая образовавшееся темно-фиолетовые пятно. Она закидывает голову, жмурясь.       Илья не сразу смог прочесть в чужой зеленой пропасти каплю безумия. Арину трясло, раскачивало на волнах, иногда сбивая и выдавливая всхлип. Она дышала тихо, но жадно, так и не отпуская плечи, словно они могли хоть как-то помочь остаться в этом мире и не оказаться отброшенной в открытый океан… удовольствия?       Малинин боязливо взял одну ее руку, нащупывая пальцем вену, он к темноте привык, но в глазах все мутнело и смешивалось. Сердце колотиться бешено, — не понятно кого он этим успокоил, разве что Кравчук, не касаясь шеи, ибо она сново дернулась, как под электрическим током.       — Ты как? — целующим уши шепотом спросил старший.       Арина ответить не смогла. Пыталась отдышаться и оторвать свои круглые, ошарашенные глазки от Ильи, от того как небрежно торчали волосы с отливом голубого. Тело резко отяжелело на несколько сотен тонн, все ещё сотрясаясь в своем ядре, что ни вправо, ни влево голову не отвернешь — везде Малинин. Да только против этого она и не была, чувствуя как свинец заполняет и ее веки.       — С Новым Годом, Ришенька, — пробормотал Илья, утыкаясь в чужие плечи. Дыхание постепенно выравнивалось. — С Новым Годом, милая.       Но только этого Кравчук уже не слышала, заснув в руках, которые никогда больше не смогут отстать.