2.10

      — Арина, недавно многие были неуверенны, что вы сможете принять участие в этом сезоне, а сейчас вы являетесь одной из главных претенденток на золотую медаль и титул олимпийской чемпионки здесь, на Олимпиаде 2026 в Милане-Кортине, чувствуете ли вы давление? — монотонно, без единой лишней паузы, ошибки или неровности в голосе выговорил журналист и черный микрофон с эмблемой peacock вытянулся из черной массы фотографов, журналистов, охраны.       Голова трескалась под весом мелькающих перед глазами вспышек, красных огоньков камер и раздражаемых до крови из ушей барабанных перепонок из-за гудящего зала прилетов. Непредсказуемые, как рой насекомых, толпы людей прибывали в Милан с предвкушением праздника спорта, улыбками на лице и орлиными глазами, готовыми выслеживать лучших в своих странах спортсменов. Они смеялись, вскрикивали на разных языках, везли за собой чемоданы, стуча колесиками по каменному полу. Мелодии и последующий голос динамика, пытающийся их хоть как-то направить и скоординировать, добавляли в этот гам особенно нервной перчинки.       Все лицо, хоть и прикрываемое тенью объемного капюшона, окрасилось в краски правды и, не скрывая ничего даже из приличия, представляло Кравчук неимоверно измученной дорогой. Губы, то и дело прикусываемые, высохли за почти сутки перелетов и нехватки воды, синяки под прикрытыми тяжелыми веками глазами походили на палитру, в которой крайне опрометчивый художник смешивал краски, не дожидаясь когда подсохнут предыдущие. Никакая ткань, висящая надо лбом не могла скрыть желтых, зеленых, красных и синих разводов.       Весь муторный путь от холодного, колющего нос изнутри самолета до ослепительно яркого зала, бьющего по непривыкшим и мечтающих закрыться глазам, спортсменка шла, уронив голову в пол. О том, куда идти догадывалась лишь по кроссовкам и концам объемных штанов Ильи, измученного не меньше и еле поднимающего ноги. Он, все равно, на очень глубокое, почти не ощущаемое из-за мерзко сосущего желудок чувства голода и сваливающего с равновесия желания спать, восхищение младшей, держался сильно.       По внешнему виду Малинина, особенно когда он стоял на месте и даже улыбался в камеру, давая то же интервью, которое вынуждена давать сейчас Арина, невнимательный собеседник и не понял бы как плохо тот спал и вовсе не ел последние сутки Бог Четверных. Только Кравчук и, не смотря на собственную усталость, помогающий Роман Александрович знал как тяжело даются фигуристу вежливые высказывания, улыбки, несколько фотографий с болельщиками. Его глаза были влажными, слезились от сухости воздуха и совсем не улыбались в симбиозе с губами. Он не шутил, не дразнил Кравчук — вообще не говорил. Он не пытался её коснуться, взять за руку, за плечо, одежду, что спортсменка ещё списывала на их негласный договор не показывать ничего перед СМИ, зрителями и окружающими иностранцами, но Скорняков расценивал только как тяжелую борьбу с собой и усталостью.       Подобная выдержка воспитывала Арину на месте наглядным примером, только поэтому она ещё не послала ни одного человека, решившего попросить фотографию после Ильи. Смиренно шаркала по полу обувью, видя в плитке собственное искаженное отражение, везла два маленьких чемодана, не спорив, почему Малинин, сам снявший их с ленты, везет большие, а тренер несет рюкзаки.       Бросая на Илью, стоявшего чуть дальше от голубого стенда встречи олимпийцев и камер, почти отчаянный взгляд, Кравчук очень надеялась, что все это закончится как только они выйдут отсюда, сядут в автобус, доберутся до Олимпийской деревни, но это все только начиналось.       — Я стараюсь не думать об этом, а просто выполнять свою работу и показывать лучшие результаты.       — Очень яркой и обсуждаемой новостью стала смена вами сборной и флага, под которым вы выходите на международную арену, повлияло ли это на вас?       Вдох — выдох, из-под прикрытых глаз и опущенных ресниц на журналиста взглянули болезненно переливающиеся зеленые глаза. Они ненавидели его, что на себе ощутил каждый из присутствующих и затаил дыхание, фокусируя камеры, пододвигая микрофоны.       — Нет, я благодарна и тренерам, и федерации за такую возможность, для меня это честь.       — И, пожалуйста, последний вопрос, — раздался судорожный выкрик из глубины месива, куда достать зрению было невозможно, ровно как и предупредить опасность. — С вашим именем связан очень громкий скандал, который никого не оставил равнодушным, как он повлиял на вас? Может быть, извлекли какие-нибудь уроки?       Вся яркость зала и блеск плитки почернели и взорвались салютом многочисленных разноцветных искорок в глазах. Лицо Ильи, слышавшего вопрос и выпрямившегося, чтобы быть готовым дать отпор или схватить младшую, размазалось и потерялось в тот момент, когда в ушах зазвенело толи от стоящего шума, толи от подкатывающей к горлу истерики. Она ломала голос, сжимала трахею в кулаке, не давая сорвать даже жалкого всхлипа. Для Арины Олимпиада началась ударом молотка по незащищенному тем объемом химии, что раньше затылку. Он оглушил.       — Я… — сорвался ничтожный хрип, за которым спортсменка начала бегать глазами по камерам, внимательным лицам, — Я не буду отвечать.       Отступила. Шагнула назад, ещё и, лишь на третий шаг найдя нужное направление, покинула синюю стену с эмблемами начинающейся через несколько дней Олимпиады. Эшафот сегодня взял вверх над бледной, напряженной, что касание сопровождается опасностью электрического разряда девочкой с раскрасневшейся слизистой под глазом.       Она не помнит как перебирала ногами, чтобы дойти до Ильи, может, и не смогла и он сам оказался рядом в считанные секунды. Только оказавшись под мягкими, теплыми руками, сжимающими куртку, словно пытаясь впитать весь этот ужас, вставший перед Ариной, она начала замечать собственные рванные вдохи. Когда пальцы вплелись в волосы на затылке, пряча голову у себя на груди, она начала понимать кто она и зачем стоит посреди шумного аэропорта, не видя ничего кроме толстовки старшего и края его расстегнутой куртки, прячущей такую же черную фигуру от прохожих. Когда он отстранился, беря кисть и в свою, поняла все до мельчайших подробностей.       — Умница, — Арина чуть сжала чужие пальцы в своих, — пойдем?       — Да, быстрее, — почти панически согласилась Кравчук, вырывая руку, как только заметила внимательный и взволнованный взгляд Скорнякова и любопытный проходящей девушки.       Автобус был почти пустой и постепенно заполнился, пока спортсмены располагались и загружали свой склад вещей в грузовой отдел внизу. Кроме пары одиночников, почти сразу завалившейся на задние сидения и нескольких керлеров с их тренерами никто не беспокоил, заснувших Илью и Арину. Первый провалился в сон позже, не сразу рискнув положить ей на колено руку, но, почувствовав, что младшая не протестует, а засыпает, прислонившись к окну, успокоился и тоже заснул. К сожалению, не на долго, а всего лишь на сорок пять минут дороги до Олимпийской деревни.       Время пролетело слишком быстро. Проснувшись от торможения автобуса и последующего гула встававших со своих мест спортсменов и тренеров, которые торопливо забирали вещи и как можно быстрее пытались покинуть транспорт, Илья и Арина последовали за ними. На окружающих озирались подобно зверькам, выпущенным из клеток, и если Малинин ещё пытался улыбаться, не обращая внимание на толкавшие из стороны в сторону плечи, то Кравчук просто не позволяла себя тронуть острым взглядом из-под натянутого капюшона.       Олимпийская деревня поразила своей красотой и при этом обычностью. Стандартные здания, которые не отличались особыми архитектурными решениями, походили на небольшой, чужой и отстраненный от византийской роскоши город внутри Милана. Но вывешенные флаги разных стран и атрибутика Олимпийских игр напоминали прибывшим спортсменам куда и для чего они приехали.       В эти две с лишним недели разыграются главные медали в их карьере. В эти шестнадцать дней будут исторические победы и тяжелые поражения, подсвеченные софитами и озвученные микрофонами на весь мир.       Для Арины этот старт будет не только про победу или поражение, но и про возможность встретится лицом к лицу с главными врагами, желающими ее уничтожить, шанс доказать всему миру, что она может, что она достойна, что она заслуживает главного титула, борьба за который ей уже предписана тяжелой.       Но насладиться прохладным воздухом и ветром, гуляющим между «хрущевками» не получилось, так же как и закрыться в номере и провалиться в сон, саботируемый джетлагом. Обоим опоздавшим нужно было присоединиться к прибывшим ранее членам сборной в Американском павильоне, куда даже не поднявшись, чтобы положить вещи, отправили спортсменов.       Огромные потолки, светящиеся цифровые стены с пожеланиями и мотивационными слоганами и многочисленные бутики знаменитых спонсоров не радовали сейчас, хоть и поражали где-то в глубине души своей помпезностью, торжеством и масштабами. Поэтому желаемая камерами улыбка застыла на лице прибывших, не исключая Кравчук.       Не успели фигуристы обменяться впечатлениями, прежде чем их разделили и отправили по разным концам залов исполнять свой медиа долг. Арина, не смотря на Лью, улыбалась в тройке американок, словно мысли о оставшейся дома Саре не отравляли. Илья, корча пафосные лица, демонстрировал форму сборной, которую вот-вот наденут ее участники на открытии двадцать пятых зимних олимпийских игр. Приносила ли такая Олимпиада хоть какого-то, требуемого от них, восторга? Нет, ни разу. Но маленький номер, в который всё-таки попала Арина, заваливаясь с чемоданами, привел в блаженство.       Жилой блок со своими серыми бетонными строениями, украшаемыми лишь вывешенными на балконах флагами, возвращал с небес и лавров в напряженную реальность. Полученная аккредитация на шее, официальная ключ-карта от комнаты, зелено-голубая отделка холла с новыми автоматами Coca Cola — все было идеально и вызывало панику, сосущую под ложечкой в животе и ползущую к содрогающемуся сердцу.       В подсвечиваемом с наступлением сумерек коридоре на четвертом этаже, у номера младшей, Илья и Арина разошлись. Нужно было хотя бы немного разобрать вещи, подаренные аксессуары, занявшие два огромных мешка, и переодеться форму олимпийской команды перед ужином. Договорились встретится уже в столовой, что хотя бы не подгоняло Кравчук в её желании умыться и выдохнуть.       Комната, предписанная спортсменке на три недели нахождения в Италии, встретила мягким светом, приятным знакомым ароматом и не менее обрадовавшей соседкой, почти сразу же отложившей телефон и вставшей со своего места у стены. Картонные стены, сдавливающие и без того небольшое пространство, в мгновение стали не такими уж и тесными, маленькие кровати и шкафы не такими уж и ничтожными, а вид из окна, выходящий на площадь с олимпийскими кольцами, даже привлекательным по сравнению с иным возможным.       — Привет, — от нетерпения реакции младшей раскачиваясь с пятки на носок, не выдержала и поздоровалась Гленн.       Арина немного смутилась, застыв в проходе и пуская сквозняк из шумного коридора в уютный слепленный мелочами мирок Эмбер. Поздоровалась на несколько секунд позже, сначала кивнув, а затем уже выразив мысль словами, по-человечески, но о том, что старшая ежилась в том числе из-за холода, принесенного с собой, догадалась не сразу. Лишь когда американка сама шагнула и потянулась к легкой двери, чтобы закрыть её.       — Да прости, просто чемоданы и мешки… — теряя фразу в судорожных попытках подобрать все свои вещи и откинуть их подальше от входа, выдохнула Кравчук.       — Ничего, я вижу. Может, тебе как-то помочь? Скоро ужин, успеешь? Я могу тебя проводить, нужно будет дойти до другого здания, но оно недалеко.       Федерация мыслила явно на другом уровне, когда логистическими схемами располагала своих спортсменов по комнатам. Так, некоторым, как Малинину, везло жить одному, другим довольствоваться теми же метрами с соседом, имеющим контрастно другой диагноз у психотерапевта. О том, что у Эмбер СДВГ Арина узнала недавно, но все равно считала такое соседство лучшим из возможных и жаловаться не думала.       — Нет, спасибо. Я сама. Если что немного опоздаю, можно же?       — Да, немного можно. Вопросов быть не должно, но если что, тут в целом очень следят. То есть там, расписываться нужно при входе, чтобы следили где ты, и когда с территории уходишь тоже.       — Ладно, поняла, — снимая с плеча огромную баулу с символикой Олимпиады, обреченно вздохнула Арина.       — Прости, если я, наверное, заболтала. У меня это на нервах. Ты знаешь, у меня СДВГ? — Арина бы вздохнула ещё раз, если бы соседка не таранила её внимательным к каждому движению взглядом.       — Да, слышала, — сквозь зубы ответила младшая, вешая пуховик на вешалку при входе.       — Ты не считаешь меня ненормальной? — протараторила Гленн и отвернулась к сумке, находя перебивание содержимого более интересным чем выглядывающую из-за шкафа соседку.       — Нет, не считаю, — плечи старшей заметно опустились. — Я, наоборот, на нервах молчу или говорю что-то обидное, не слушай.       — Хорошо, — кивнула и вновь занялась сумкой Эмбер, — Спасибо, что сказала.       Только спустя несколько минут этого диалога, Арина смогла приступить к вещам, параллельно рассматривая интерьер её временного дома. Шкаф при входе на чудо, которое сложно было ожидать от обыкновенных бетонных построек, проходящих на хрущевки в пригороде, оказался очень вместительным, не смотря на то, что в нем уже хаотичными стопками были сложены и повешены вещи Гленн. Чуть пройдя вперёд, в поле зрения появились светодиодные подсветки на полу и место для больших рюкзаков или маленьких чемоданов на лед. Там же, над ним, вместился небольшой кухонный столик с бутылками воды, чайником и стаканом. Пакетики разнообразного чая и кофе были положенны также беспорядочно, но уже Эмбер, что Кравчук узнала по Чемпионату Америки. Часть подаренных спонсорами вещей лежала или не распакованной на стуле в углу, или висели на стеллаже. Все оставшееся пространство занимали две кровати, сверху на одной из которых, лежало нераспакованное синее постельное белье с эмблемами разных зимних видов спорта. Настоящим достоянием стал такой же серый бетонный балкон с двумя стульями и столиком, поставленными в такое время года, и с температурой воздуха в районе нуля чисто ради приличия. Вид выходил на площадь с кольцами, уже освещенную фонарями и подсветками, и идентичные постройки с вывешенными флагами Канады и Франции. Чуть левее стояла ещё постройка, на ней висел флаг Кореи и Японии, но за ней виднелся выход в город с шумной трассой, баннерами Олимпиады и автобусами. Изнутри выход на балкон и окно даже закрывались шторами. Там же стояла крупная батарея, на удивление неплохо работающая, как и свет, и вода в ванне.       Атмосфера стояла неописуемая в Арининой голове, как бы она не старалась замирать, закрывать глаза и думать, что же всё-таки чувствует. Это была смесь страха, цветущего в животе и груди, предвкушения и отчаяния, но никак не что-то конкретное. Эмбер ушла раньше, чтобы не опоздать и встретится с Алисой. Кравчук осталась переодеться в выданную форму, но из всего оценила лишь несколько толстовок. Поэтому, оставив за собой скромный беспорядок из новых, не вмещающихся на полку, вещей, она показала аккредитацию на выходе и используя навигатор вышла в джинсах, кофте и куртке со значками «USA» от спонсоров.       Укрытая холодными, синими сумерками, улица встретила Кравчук, забирающимся в расстегнутый ворот куртки ветром, опускающейся вместе с темнотой влажностью и отдаленным шумом дороги, по которой изредка проезжали светящиеся машины. Серые строения поднимались над головой подобно горам и никак не переставали казаться тюрьмами, хоть на них и висели огромные флаги. Кисть, держащую телефон с включенным экраном, неприятно облизывала прохлада, широкие черные джинсы шуршали между ног, перебивая шаги выплывшей справа фигуры.       Арина не сразу обратила на неё внимание ровно также как её тень оставалась на достаточном расстоянии и не проявляла никакого интереса к фигуристке. Просто шла рядом, видимо, также опаздывая на ужин. Кравчук была занята маршрутом и параллельными сообщениями Малинина, уже занявшего место с Эмбер и Владом Колесником, но переживающим не заплутает ли младшая. Арина отвечала весьма уверенно, что за 100 оставшихся метров на неё точно не свалиться метеорит, не сдует ветер и ни один вор не подставит к виску дуло.       Убедившись, что нужное здание уже доступно зрению, спортсменка даже убрала в рукав телефон и холодную руку, только сейчас, случайно задевая сравнявшуюся и приблизившуюся фигуру, чья тень падала на лицо, загораживая фонари. Сердце пропустило удар, вскоре вовсе останавливаясь. Пальцы судорожно стали рыть карманы в поисках шуршащей пластиковой упаковки таблеток, но не найдя ничего, вцепились в ткань с животной силой. С силой припадка у больного человека, Арину ударил по голове белый, снежный цвет пуховика, в тени казавшийся серым из-за черных как смоль, переливающихся на теплом свету подсветки, волосы казались ещё чернее. Мягкие линии лица, спрятанные под светлой нежной кожей выделяли круглые, спокойные и наводящие ужас глаза, а фиолетовые, пухлые губы еле заметно приподнимали уголки.       Арина поехала головой на стрессе и усталости после перелета. Только бы именно это оправдывали взорвавшиеся болью виски, заставляющие кровь прилить к голове и залить зрение черной пеленой. Ватные ноги переставлялись и с каждым шагом грозились треснуть костями, роняя всю оставшуюся конструкцию человека над собой. Кравчук шла ползла, не видя куда идёт и не догадываясь зачем. Видела Джуна чуть спереди и ничего более не существовало до организма, находящегося на грани.       Тревога, вызвать бы скорую, но до людей не дойдет или не захочет дойти, мечтая лишь о том, чтобы провалится под землю, исчезнуть и больше никогда не существовать, не видеть силуэта, закрывающего свет, который сейчас стал бы фатальным. Что терять?       В Арине сотни нервных ниточек рвется и истекают ядом, полоская органы и заливая захлебывающееся сердце. У Арины оглушенный мозг переворачивается, транслируя мир наоборот. Арина собственного тела не чувствует и мышцы не контролирует, замечая лишь то, что губчатые легкие сжались до размера ягоды и жадно, со всхлипами пытались набрать кислорода, отогнать кровь ото лба, дать горлу хотя бы секундное безболезненное мгновение, а наворачивающимся на позеленевшем лице, слезам прыснуть волной. Но в стеклянных глазах застыли лишь две, превратившиеся в острые льдинки и до красноты царапающие уголки.       — Привет, — улыбнулся Чха, придерживая дверь за спинной младшей, застывшей в проходе, — Ты в порядке? Выглядишь… — пауза, — напряженной.       Нет. Все это просто галлюцинации. Его лицо, теперь всецело развернутое и рассматривающее Кравчук напротив, просто ошибка головы, стрессовая реакция на долгий перелет и день без сна, такая точна проекция кошмара, мутнеющая и плывущая перед глазами, что если шагнуть — упадет. Его голос, смешивающий с гулом спортсменов в главном зале, у гардероба. Его запах, душащий и отравляющий все шансы на спасение. Его рука, накрывающая плечо и тянувшая за собой, от входа.       Все это просто кошмар. Просто ложь. Просто…. Просто…       Конец?       — Ты не мог ещё дольше? — обратился грубый женский голос, отзывающийся шепотом на фоне звона в ушах, — Джун? Я место нам заняла, тебя отметила.       Достаточно высокая в сравнении со своим ничтожным положением сейчас, девушка осторожно сняла руку Чха своим появлением в холле. Джун отвернулся, вскоре, бросив пару довольных взглядов, отступая за ней. Арина, не выдержав более, скатилась по стене на небольшой пуфик. Куртка как-то оказалась расстегнутой и сползла с плеч, руки дрожали, а перед глазами раздваивались уходящие и переговаривающие спортсмены, слова которых Кравчук слышала без исключения, но смысл не разобрала ни одного.       — Это что, Кравчук? Твоя бывшая?       — Ну да.       — И вы, правду, встречались?       — Да, не видишь чтоли как она скучала, аж дар речи потеряла.       Смешки завершили симфонию у входа в звенящую вилками и стульями столовую. Только тогда найдя в себе необходимость подняться и перенести свое тело хотя бы в туалет, где катящиеся по щекам крупные слёзы не были бы видны всем прохожим, Арина поднялась. Зайдя внутрь и добравшись до кабинки ползанием по стенкам, рухнула и закрыла глаза.       За десять минут звона в ушах, ярких пятен под прижатыми к глазницам руками, век и шумных, больше похожих на стоны, вдохов, казалось, что прошла вечность. Даже в зажмуренных глазах проносился высокий, острый, повелевающий над фигуристкой образ Чха. В кармане джинс вибрировал телефон, до которого сейчас не было никакого дела. О Малинине, наверное, скоро отправившемся в полицию писать о пропаже, она не могла даже подумать. В голове, подобно червям-паразитам, поселился кореец, высасывающий все жизненные соки, все лекарства, заклеившие шрамы пластырем.       Точно не так Кравчук должна реагировать на спортсмена, который будет появляться перед глазами, а может, и подходить ещё три недели, даже в самые ответственные моменты в её жизни. Несколько месяцев лечения не должны были развалиться как только Джун оказался рядом. Это провал.       Ведь сейчас нужно встать и дойти до столовой, словно ничего не случилось, завтра тренировки, какие-то интервью, мероприятия с собравшейся сборной, через пять дней начало командного турнира, затем личный, показательные, а Арина не может взглянуть на себя в зеркало, шатаясь у раковины. Это конец.       Отражение в чистом стекле, подсвечиваемое ярким, прохладным светом сверху, выглядело ничтожно. Как бы не пыталась растереть под горячей водой холодные руки Кравчук, кровь не поддавалась и не спешила прильнуть к синим конечностям. Дверцы достаточно большого, вместительно туалета то и дело стукались о перегородки, к крану подходили спортсменки в разных формах, но никто не привлекал внимание Арины, как Чха. Даже смеющиеся по-итальянски подружки на голову выше фигуристки.       — Oh, Arina, can we take a photo with you? — заставив погруженную в свою голову спортсмену вздрогнуть и подпрыгнуть на месте, обратилась одна из блондинок, уже вытащившая телефон.        — M, yeah, — не сразу сообразив, что сказала спортсменка напротив, закивала Кравчук, — и вы… and do you know me?       — Yeah, of course, — располагаясь рядом с поднявшей уголки губ Кравчук, улыбнулась для фото девушка с крайне редкими духами, отрезвляющими голову, — I think everyone here knows you after… well, that scandal in Boston.       — Yeah, sure,— сжав зубы посильнее, кивнула Арина и поспешила выйти.       Илья оставался на месте лишь потому, что рядом сидящая Эмбер держала его на месте, оправдывая Кравчук желанием прогуляться или побыть одной, раз та не отвечала на звонки и сообщения. В любом случае, Гленн оказалась неправа, но, прийдя, Арина не сказала и слова почему опоздала на столько, даже под взглядом целого стола, состоящего также из Ники и Саши Селевко.       — Что случилось? — не унимался Илья рядом, пока младшая, с равнодушным видом и стараясь не крутить головой, подносила к губам вилку с курицей.       — Ничего.       — Ты не отвечала. Я звонил, писал, уже думал идти искать тебя, там же недолго оставалось идти.       — На входе… — замолчала фигуристка, впечатывается глазами в солонку напротив,— Э там проблемы с кьюар-кодом возникли на аккредитации, — в подтверждении своих слов поднимая карточку перед лицом старшего, кивнула Арина, так и не взглянув на Малинина.       — Надо сказать…       — Не надо, — воскликнула Кравчук, — Уже разобрались, все нормально должно работать.       — Ладно, — пожимая плечами, облокотился о спинку стула Илья, — Кстати, тут Саша и Ника кое-что сказать тебе хотели.       Арина вновь подняла глаза от полной тарелки с не уменьшающейся гречкой, но на этот раз коротко встречаясь взглядами со спортсменами напротив.       — Да, Арин, в общем, прости пожалуйста, — заползая рукой в волосы на затылке, проблеял Эгадзе. Кравчук нахмурилась.       — И меня тоже. Прости. Пожалуйста, — никак не отличаясь по растерянному тону, добавил Селевко.       — За что? — искренне не понимая, крутила то к Илье, то к двум друзьям головой младшая. Первый лишь кивнул, что сейчас они признаются сами.       — Мы знали, что Чха поспорил на тебя, — Малинин наклонил голову, поднимая брови.       — Я предложил, — не выдержав напора, сдался Саша, — Я должен был ему деньги, но я понимаю теперь как далеко все это зашло и верю тебе, — Илья, теперь внимательно следивший за реакцией Арины, взял её за руку под столом. Кравчук не двинулась — замерла, следя за тем, как мнется Селевко.       — Спасибо, — фыркнула младшая. Малинин сжал руку чуть сильнее.       — Нет, правда. Я понимаю, что ты, наверное, меня не простишь, особенно после всего в Босто…       — Ничего не было. Не страшно. Прошло, — глаза обоих напротив и Ильи поднялись на спортсменку в ту же секунду, — Это было год назад, может, хватит? — глаз дернулся.       Это конец.       По стенам номера Ильи ползли длинные, шевелящиеся от каждого его движения тени. Они садились на кровать рядом, гладили по щеке, заглядывали за тюль, еле колышущийся на сквозняке приоткрытой форточки. Совсем другие, как и комната, как и шуршащий пакетами с подарками спонсоров Малинин, перебивающий этими звуки и мысли в голове младшей, и визги кого-то из девочек той компании, в которую так звали Илью и Арину час назад а сейчас, смирившись с их отсутствием, не изменили планов и продолжали смеяться так, что слышно было в центре Олимпийской деревни, хотя строение российской и грузинской сборных находилось чуть дальше.       Бегая глазами за ними, Кравчук поняла как сильно постаралась Эмбер над их комнатой, принеся отекла-то подсветки, подушки и пледы. Она, вроде, тоже выбрала прогуляться с Лью в оставшиеся пару часов до официального отбоя, который, конечно, никого не волновал и за картонной стенкой активно что-то обсуждалось Максимом и Эндрю. Только у Арины и Ильи диалог не складывался, виной чему полностью была серая Кравчук, свернувшаяся на конце одной из кроватей.       — Ариш, что случилось? — не проворачиваясь, но, видимо, долго вынашивая желание спросить, разрешал тишину старший.       — Ничего, я же сказала.       — Ты…       — Что? Выгляжу напряженной? — к горлу рвотный позыв подкатился, словно воспроизводя магические слова, обратившие ее в ничтожество, язык полез в глотку.       — Да, почти, — обернулся Малинин.       — Я просто устала.       — Давай, спать? Я тоже, — медленно подходя ближе, почти шептал Илья, словно старался не бить по чужим барабанным перепонкам, — Я сдвину кровати?       — Сдвигай, — пожала плечами Кравчук, вскакивая со своего места, когда Илья подошел достаточно близко и уже хотел положить руку на голову.       На некоторое время, что Арина была в душе, сквозняк заполнил комнату полностью, царапая спину Ильи, покорно пододвигающего постель у окна к той, что была в стены. Лишь когда Кравчук вышла с не менее трупным оттенком кожи, Малинин понял, что холодно было не из-за ветра.       Младшая молчала, смотря в потолок. Илья боялся потревожить словом или движением, которого требовало его тело, не терпевшее и секунды без ощущения её под руками: мышц, косточек, волос. Поэтому засыпал тяжело, не смотря на то, что не спал два дня перелетов.       Арина закрыла глаза, чуть отвернув голову к стене, быстрее, чем Малинин. Пыталась сбежать, не сказав и слова, не вызвав подозрений, хоть сжимающий руку старший уже не просто подозревал, а был уверен, что все не в порядке. Она не ожидала, что так быстро провалиться в сон, что налитые свинцом веки не смогут больше открыться, а контроль над всем телом ускользнет в темноту. — Я постучу, если кто-появится в коридоре, — кивает Джун заходящей Арине, что, кажется даже не заметила этого сообщения, просто взглянув на уверенного парня, зашла внутрь.       Взять коньки — сточить — положить обратно — зашнуроваться — выйти.       …Ее трясло, как нельзя больше и губы непрерывно проклинали Илью за вызванную эмоциональность. И пусть, холодную голову вернуть так и не получилось, она взяла в руки камень, сжав его в ладони.       Арина отомстит. Она покажет, кто она на самом деле. Она докажет всему миру, кто сомневался, был равнодушен и не понимал её.       Кравчук — монстр.       Ладони вспотели, руки забились от непрекращающихся судорог, дыхание сбилось и вскоре прекратилось вообще, в глазах потемнело… тишина.       Раз. Два. Три.       — Взять коньки. Сточить. Положить на место.       Ненавидит всех. Ненавидит все. Ненавидит себя.       Глухо очень, про себя шепчет в голове: ты не монстр, ты не монстр, ты не монстр, ты не монстр. Оно медленно сводит с ума, забирает последние силы. И вот, спина уже в сидящем положении держаться не может.       В голове вопрос: кто она?       А следом второй: ей нужен Илья?       По глазам катиться черно-серая соленая жидкость, в руках застрял камень и лезвия, а в голове: каждое выигранное соревнование, этапы гран-при, на которых здорово было ходить гулять с Акатьевой и девочками из Американской сборной, каждое «привет» и «как дела?» в чате с Ильей, каждый их звонок, за который успевали обсудить все и всех, каждый искренний смех и поздравления с победой, чистым прокатом, пятиквадовкой, сборы в Америке, как с Сарой и Мишей гуляли в парку, убегали от собак, заплетали косу Арине, как Илья обнимает каждый раз, как обращается к ней, как называет Аришей, как шутит над прозвищем «Фурия», как включал излюбленный ими мультфильм про драконов после неудачных тренировок или соревнований, как гуляли, как заботливо Татьяна Валерьевна по-матерински обнимала в начале тренировочного дня, как Роман Александрович помогал с четверным акселем на удочке, а Илья комментировал, как тренировались вместе, как спали на матах, как он поцеловал, как называл красивой, как приходил всегда, как каждый раз был рядом, как Арина была счастлива тогда, как у неё была семья, как у неё были близкие, любящие её люди, как любила она, как… любили её.       Она не может. Не может обыграть Петросян, испортив ей коньки и покончив с ее спортивной карьерой.       Камень улетает в мусорное ведро, коньки к сумке своей обладательницы и слёзы все впитались в тонкую, раздраженную кожу, когда она наконец находит в себе силы подняться и направиться к двери.       Плевать, если назовут слабачкой, пусть так и считают. Пусть будет жалкой, смешной, глупой, ничтожеством, ни на что не способным — все верно. Она может быть кем и чем угодно, только не монстром. Ведь монстрам не место рядом с ангелами.       Дверь открылась почти бесшумно, только стоило Арине шагнуть за её порог показалась целая команда строго-одетых мужчин, фотографов, тренеров корейской сборной, тренеров собственной сборной, смотревших на неё, и Джун, счастливо растянувший свою улыбку среди всех этих зрителей. У каждого незнакомого на груди весела карточка «представитель ИСУ», и каждый видел в ней лишь чудовище, и каждый готов был разорвать на части, даже Чха — родной, любимый и… предавший, воткнувший нож в спину до хруста ребер и позвоночника, изрезав спину приступивший к ковырянию дыр и рвущий горло.       Убивший.       Окончательно.              — Привет.       По спине, отлипшей от синей простыни с режущей болью, словно кусочки остались на символах зимних видов спорта, градом катился холодный, щиплющий пот. Обдуваемое прохладой приоткрытого окна тело билось в судорогах, больше похожих на конвульсии, которых младшая испугалась и резко отползла к стене, прикусывая пальцы. Страх.       Ужас застыл на лице, обтянутом холодной трупной кожей. От недостатка кислорода серый цвет постепенно превращался в синий, утягивая Арину хваткими щупальцами кошмара.       Только бы получилось.       У Кравчук сил стараться вдохнуть больше нет, от чего руки дрожали, хватая и сминая в пальцах одеяло, а редкие вдохи больше походили на жалкие всхлипы и кричали в уши.       Слёзы залезали в рот, отравляя губы горечью, но нашлись трясущейся ладонью не сразу. В них потонуло самообладание, когда свободного запястья коснулось что-то горячее.       — Ариш, — подползая ближе и садясь рядом, осторожно позвал Малинин. Темнота сильно издевалась над и так плохим зрением, — Милая, ты плачешь?       В подтверждении последовал лишь краткий, тихий, отчаянный скулеж и щека под пальцами обожгла грубую, мозолистую от шнурков кожу холодной влагой. Словно это не слёзы, размазавшиеся по скуле, подбородку, шее, а опасная кислота. Но Малинин изучал её, не одергивая руку. Осторожно, боясь задеть светлые, никак не различаемые во мраке ресницы, глаза. Задели дрожащую руку, тут же заточая её в теплый ладони. Мазнули по приоткрытым губам, хватающим воздух.       — Тише, тише, дыши, — утягивая младшую к себе, сажая на ноги и укладывая изредка дергавшуюся во всхлипах голову себе на грудь, — Все хорошо, я тут, Ришенька.       Постепенно сведенные судорогой мышцы расслаблялись, размораживались от тепла чужого тела, мягко передаваемого через футболку и руки, держащие на себе, обнимающие. Кравчук выдыхала, тая и оставляя за собой лужи на ткани и влагу на сильных, крепко держащих, но при этом мягких, нежных руках. Следуя за младшей, выдыхал и Илья.       — Я встретила Джуна перед ужином, — туда же, в ощущаемую под носом грудь на одном дыхании и без единой эмоции пробормотала Арина, — Он сказал, что я выгляжу напряженной.       У Ильи весь мир внутри перевернулся. Его милая, любимая Ариша просыпалась ночью, плакала, дрожала, еле дышала и виноват во всем тот, кто и мысли её не стоит, тот, кто не должен был осмелиться приблизиться к ней после всего, что сделал. После того как навсегда внушил всему миру вокруг, что Кравчук нужно ненавидеть и за неё расписался о продажи души боли. Животное.       Малинина выворачивает, пальцы сжали чужую футболку на спине, рука прижала голову к себе ещё ближе — все сделал, чтобы не вскочить ежемоментно и не убить Чха собственными руками. Только хрупкое и одновременно самое сильно тельце в руках оставляло на месте целовать в затылок долго, протяжно, словно пытаясь вытянуть из головы все страхи.       — Я больше никогда не оставлю тебя одну, прости, — в волосы прошептал Илья, чувствуя как обмякает Арина, лежа на его груди, сидя на его бедрах, удерживаемая его руками.       — Илья, я хочу домой, — сквозь накрывающий сон и восстанавливающееся дыхание, пробормотала младшая.       — Пожалуйста потерпи немного и мы будем дома, — чужая голова, поройся, нашла место у плеча, позволяя кисти старшего зарыться в чужие волосы, поглаживая, — С Мисти и Миу Миу, с мамой, с её пастой. Все будет хорошо.       Арина не ответила — спала. Илья ещё долго сидел, смотря на щелку в шторах, из которых в номер лезли огни огромного города. Осталось ещё три недели. Просто пережить их вместе. Рядом. С друг другом.       

***

      — Привет, Илья, как мы давно не виделись! — воскликнула Соня, вытаскивая одну руку из кармана, чтобы помахать ладошкой, а затем поправить треплющиеся на холодном ветру волосы, — Но я так рада встретится с тобой здесь, как дела?       — Привет, да нормально, а у тебя? — пожимая плечами, опустил уголки губ вниз Малинин.       После первой официальной женской тренировки прошло около двадцати минут, из главного входа вышла половина спортсменов и тренеров, только Арина не спешила, хотя судя по прочитанным сообщениям знала, что чуть сбоку от автобусов её ждет Малинин, освободившийся от съемок интервью. С самого утра оба никак не пересекались: получасовые тренировки на тренировочной арене, съемки, часовые тренировки в Бергамо на катке, предоставляемом по Lombardia Trophy, несколько часов в зале и скупые сообщения в чате с друг другом в моменты, когда телефон получалось доставать и это никто не снимал.       Первая половина второго дня в Милане и первого тренировочного мотала по украшенным дорогам, каткам с фиолетовыми бортами и помещениям, где каждый шаг напоминал где ты находишься, и полностью погружала в атмосферу легкого волнения, восхищения и желания поскорее вернуться домой. Все здесь было слишком правильно, что утягивало с собой в ряд безупречности, улыбок в камеру, дружелюбных слов. Из всей промелькнувшей перед глазами череды мест только Бергамо не натягивал нервы в струну. Только каток, напоминающий начало сезона, чат с Ариной в телефоне и болтающийся на рюкзаке рядом с Беззубиком брелок дневной фурии.       — Сейчас все замечательно, — закивала спортсменка, собирая руки за спиной, — Слушай, а не хочешь погулять сегодня вечером после ужина? Если ты, конечно, восстановился после перелета и у тебя нет дел.       — Да, вроде, нет ничего, — переведя взгляд со входа, откуда так и не появилась фигура Кравчук, на Соню, вновь пожал плечами Малинин.       — Круто. Там будет Влад, Петя, Ника, ты их всех знаешь. Что скажешь?       — Не знаю, надо подумать. Как получится, ещё же вечерние тренировки.       — Ну да, понимаю. Ты тоже ездишь загород?       — Да, а как иначе.       — Никак, конечно. А когда ты поедешь?       — Эм, я ещё не знаю, — вздохнул фигурист. — Папа подбирает нам время.       — Нам? А ну да, тебе и папе.       — Ну да, нам с Ариной, — уголок губ Сони еле заметно дернулся. Будь на месте Ильи кто-то другой, не такой озабоченный выходом, он бы заметил.       — Да, точно, вы же вместе тренируетесь, — выделила последнее слово младшая. — Как Арина справится без твоего папы на тренировке, правильно? — бормотала Акатьева.       — Ну мы не только тренируемся.       Наконец, взгляды пересеклись. Конечно, совсем не по тому поводу, по которому хотела бы фигуристка, но смотрел Илья достаточно ровно, уверенно, прямо. Казалось, даже, что он улыбается, хотя падающие на губы карие глаза напротив никак не улавливали изменения в розовых, припухлых губах. В последствии всех художественных махинаций с его лицом для камер сегодня они выглядели аккуратными.       — А что ещё?       — Привет, — свалилось как снег на голову слева, что тут же оторвало небесные, утягивающие за собой глаза и повернуло всю прежде не пытающуюся повернуться фигуру.       Арина не могла не скользнуть по розовощекой Соне заставляющим сглотнуть взглядом прежде чем подойти к тянущемся для объятий Малинину и позволить ему повиснуть на себе на несколько секунд.       — Соня предложила погулять с той компанией, что вчера нас звала, вечером.       У Кравчук под глазами два бледно-фиолетовых синячка, волосы уже никакой пучок не держат, залезая на глаза, в рот, а ноги по асфальту шуршат, не поднимаясь. Сомнительное предложение — понял Илья, не отпуская руки с чужой спины и все поглядывая за ясным мыслительным процессом в глазах младшей. Странно, что она думает, а ещё не послала его далеко и надолго, отпихнув и оставив чемодан. Малинин даже задумался, не сказал ли он это на английском.       — Знаешь, — обратился он уже к Соне, — я думаю, сегодня без нас, там ещё над…       — Хорошо, — приподняла подбородок Кравчук, чуть кивая головой в сторону. Соня не могла от неё оторваться, — Давай. Соскучилась? Хорошо, во сколько?       — Да… да сразу после ужина, — проблеяла спортсменка напротив.       — Отлично, до вечера, — согласилась Арина и, схватив старшего за рукав белой куртки, потащила его за собой.       Илья на мгновение потерял дар речи. Открыв рот, смотрел за русым затылком и разваливающимся пучком, пока младшая не оставалась, пройдя несколько метров и проводив Акатьеву к уже отъезжающему автобусу.       — Ужасно выглядишь, — наконец, разобрав ткань под пальцами и окинув костюм из баллоних штанов и куртки, делающий Малинина космонавтом, заключила спортсменка. Брови недовольно поднялись, губы поджались, а глаза не осмелились увидеть расплывающийся улыбку на лице старшего.       — А ты потрясающе.       — Почему это звучит как будто ты удивлен?       — Я поражен.       Ничего грандиозного из прогулки после целого тренировочного дня, в промежутки между льдами и залами заполненным глянцем и камерами, конечно, не сделали. Не смотря на то, что большинство прибыли чуть раньше Ильи и Арины, устали не сильно меньше и путь от столовой до строения со сборной Грузии и России всех весьма устраивал.       Арину ещё с самого согласия на эту пытку ничего не воодушевляло: ни серые «хрущевки», ни щипающая уши прохлада, ни компания. Каждый шаг она ненавидела себя за то, что поддалась каким-то ранее не встречаемым, но очень сильным эмоциям и чувству, вспыхнувшем в груди и окатившем кипятком. Каждый метр она смотрела за Соней, издеваясь идущей сбоку или чуть сзади и каждый раз сжимала зубы, чтобы не сбежать. На месте и иногда в разговоре её держала рука Ильи, собиравшая кисть в своей ладони и не дающая ей замерзнуть как той, что была в кармане.       Он знал, что ей принципиально необходимо здесь находится и идти как можно более уверенно и независимо от него. До конца не понимал чем это может закончиться, на что ещё она может пойти, но терпеливо переживал каждое упоминание её имени, её ответ, словно оно не могло стать последний и башня, сейчас держащая крайне сильно, не могла рухнуть в любой момент. Каждое движение — опасение, каждый взгляд — проверка, каждое слово — риск. Прогулка, что должна была стать приятным расслаблением в конце тяжелого дня, оказалась опаснее пятерного прыжка с борта и без удочки. Это можно было предсказать, но насколько — нет.       Иногда, когда кто-то из весело болтающих вспоминал про прошлый сезон, сандал, его последствия и слухи, там образовавшиеся, Малинин сжимал чужие пальцы почти до хруста и чувствовал каждую перекатывающуюся под кожей косточку и хрящик. Когда Влад, Ника или Саша осторожно огибал её, разворачивая рассказ или обсуждение в другое русло, выдыхал. Это, правда, походило на американские горки для нервной системы, но окончательно сбивающим с толку трюком была реакция Кравчук. За все время она не ответила ни на одно упоминание громкой истории, связанной со своим именем. Илья молча восхищался, но громче всех слов был взгляд, не отвлекающийся от Ариши.       — Надо ещё популяться, — сквозь гогот друзей воскликнул Ника. — Нет, ну ты помнишь лицо этого долбаеба? Выходит, а ему в ебало презерватив с водой.       Компания снова залилась смехом. Идущие одинаково, но максимально самостоятельно фигуристы тоже не сдержали улыбки, ещё больше на лице старшего она просияла, когда грузин обратился к нему.       — Илья, Арина, давайте в следующий раз с нами?       — Ты подожди, — вмешался Влад, — им презервативы для других целей нужны и некогда вечером по коридорам скакать, — краска залила лицо Малинин, Арина покрепче сжала губы, чтобы стеснение не вырвалось улыбкой, — Да ладно, брат, — прихлопнул по плечу Дикиджи, — Все уже видели как ты смотришь на Арину, как вы все время за ручки идете. Колитесь, вы встречаетесь?       Больше сжимать губы Арине не пришлось. На смену поднимающемся веселью и подогревающему стеснению пришло холодное, скользкое, как кубик льда под футболкой, волнение. Нет. Она была готова бороться с воспоминаниями о Бостоне, готова была сражаться с лицом Сони, хохочущей то с Владом, то с Петей, но никак не этот вопрос. Это что-то на другом уровне уязвимости. То, что не должно быть доступно всем, окружающим её людям, которых она ненавидела и лишь хотела показать, что не слабая, что справилась со всем.       Выдернула руку, засовывая её в карман — Илья отпустил. Глаза помчали по асфальту и кроссовкам всей компании, затем резко поднялись на Малинина — он продолжал улыбаться, краснеть, ломаться и точно знал, что отвечал он, раз не взглянул на бледную Кравчук.       — Да. Мы встречаемся.       Не различая голосов, послышались протяжные «ооо», урывков Арина заметила как исказилось лицо Сони, но добило её счастливое выражение лица Ильи.

***

      — Да пошел нахуй, — непроизвольно резко и звонко вырвалось из груди.       Острые, словно пики пальцы с не длинным, но ощущаемым на коже маникюром с себя чужие руки выдирают с корнями, отталкивая, выворачиваясь, чтобы не трогал и предупредительно всплескивая.       У Малинина перед глазами пронесся весь день, когда он замер, боясь сделать вдох и лишь смотрел за тем, как пылает младшая. Она грубо срывала со своих мест предметы, не более нежно швыряя их в непредсказуемом направление и без объяснимой причины. Видимо, пыталась хоть как-то навести порядок в своей голове, сейчас разрывающей её и не переносимой Илью в проходе.       В конце концов, возможно, осознав, что находится даже не в своем номере рухнула на стул и вцепилась руками в локти, не переставая прикусывать то губы, то ногти, по фаланги. Хаус сузился в пространстве, но никак не в своей мощности и сокрушительности, которая не переставала опускаться с отметки «масштабный». И это было бы жутко для любого человека, оказавшегося в одном пространстве, но ещё хуже было для Ильи, не способного пошевелиться, но раздавливаемого желание помочь. Хоть как-то.       Шаг.       — Какого хера ты сказал, что мы встречаемся?! — сорвалась младшая, вскакивая и за пару сносящих всю уверенность движений оказываясь напротив с указательным пальцем, тыкающим в грудь.       — Но я подумал…       — Тебе нечем думать.       — Пожалуйста, послушай, я думал… мне показалось, что мы встречаемся, — аккуратно, несколько раз языком проверяя первые буквы слов, почти прошептал старший.       — Да сука, — прорычала Кравчук, дергая головой в разные стороны, словно ища то понимание, которое ещё не имел Малинин. — Это тут не при чем. Зачем ты рассказал им?       — Ты же сама когда соглашалась… ты разве не хотела, чтобы Соня увидела?       — Нет.       — Но ты согласилась, ты разрешила тебя обнять, потом потянула, я подумал…       — Ты идиот, Илья!       Не ясно что кричало в ней, срывая голос: обида, злость на всех, на Соню, на свое положение, страх перед тем, где она находилась, среди кого, усталость. Ясно было, что Малинин не виноват и прав, но это злило ещё больше. Так, что поднималось огромное цунами, сносящее все и всех, не различая лиц.       — Ариш, я, правда, мне так показалось. Я не знаю почему, может потому-что ты приревновала или потому-что мы просто… мы все время были рядом, целовались…       — Я не ревновала! — вскрикнула фигуристка, резко оборачиваясь на Малинина, — Почему ты решил, что можешь говорить это кому угодно? Сука, особенно им. Из-за тебя теперь будет знать вся олимпийская деревня, все будут знать! — не переставала пробивать плечо пальцем фигуристка. — Тебе то, конечно, ничего, это я буду шлюхой! Только оказалась на одних соревнованиях с бывшим — сразу начала встречаться. Блять, как же ты меня достал! Отъебись!       Секунда, две и тишина. Голос, эхом отражаясь от батареи, звенел в ушах Ильи ещё долго. Этот звон не перебивало ни шуршание одеяла, под которое зарылась фигуристка, отвернувшись к стене, ни тикающие, недавно принесенные часы. Все глохло на фоне слов.       Илья не шевелился некоторое время. Стоял на месте. Через пять минут погасил везде свет, лег и уставился в потолок.       Она, правда, все это так видит? Правда, думает о том, как её назовут? Правда, так сильно переживает из-за сплетенных рук и «да, мы встречаемся»?       В таком случае, это ужасно. Илья, ты поступил ужасно.       Арина, чуть подогнув к себе ноги, лежала и не могла закрыть глаз. Их щипал воздух, они высыхали, но уткнулись в стену также упрямо, как тело, одновременно требующее родного тепла, защищенности и спокойствия, но ни за что не поворачивающее на встречу. Илья лежал, не смыкая глаз потому-что смотрел на неё.       Это не Ариша сказала. Это страх, это боль, это злость на себя, но почему-то Илья, потянувшись к ней и положив руку на плечо, был уверен, что не на него. Она не смахнула его. Она не ушла.       — Прости меня пожалуйста, — мягким волнами разлился по подушкам голос, — Если хочешь, я попрошу их всех молчать. Они такие же спортсмены, Риш, они понимают, что это личное. Правда. Я… прости пожалуйста.       Арина, наверное, где-то очень далеко. В своей голове, но не там где человека разъедает его же личность, а там, где голос превращается в колыбельную, теплая рука на плече в дом. Поэтому, она не сопротивлялась, когда Илья пододвинулся чуть ближе, утягивая её к груди. Туда, где ни одно черное щупальце не могло дотянуться.       — И мы… Мы же есть? Верно? Прошу пожалуйста только не отрицай этого. Давай, не будем говорить, давай не будем показывать, только пожалуйста для себя и для меня… не отрицай, что мы вместе.       Чужой нос в волосах коснулся шеи. Осторожно, как фарфору. Нежно, как к чему-то священному, нечеловеческому.       — Риша, я люблю тебя. Очень.       Ответа не было. Просто мышцы в опутываемых тело руках расслабились и невесомо качнулись навстречу.