**, тарсак. **** г.

      «Иногда мне снятся сны, куда более зыбкие и в то же время яркие, чем прежде. Удел сна — смертного удел. Для дьявола, подобно мне, он постыден. В особенности подобного мне рода. Однако моя пылающая кровь отравлена холодным ядом смерти, и оттого несчетно познаю я отголоски смертных мук, будь голод то, иль холод, иль тоска — едино все, и все противно.       Таковы и сны, предтеча вечного забвения, снисходящего на все живое на земле. В смертных они пробуждают великие волнения, от страха до сладострастия, от пылких вздохов до надрывных криков. Порой подобное приходит и ко мне. Нередко вижу в них знамения. Изредка они тревожат, порой от них исходит извращенное блаженство. Игра ума, сплетение прошлого и бреда. Безумец, кто им верит, глупец, кто отвергает. Они есть плата за покой — какой мне не пристал. Я его выше! Однако…       Последнее десятилетие ко мне приходит один и тот же сон. Странное видение, чья зыбь еще мутнее прочих снов, хотя его картины на редкость четкие.       Мне видится, что разлепляю вялые я веки и вижу над собой высокий полог, чья роскошь способна посрамить величественное убранство дворцов небесных и подземных — что уж говорить про смертных. Багрянец и пурпур окаймлены золотой парчой, и кружево сверкающее льнет к ним, в пышных складках спускаясь свысока. Из золота соцветья и листы, и птицы, и зверье, и множество иных изображений вышиты искуснейшей рукой. Они что солнце, что пламя окружают благостным теплом. Я точно в мягком коконе, и зыбь горячей рябью перед взором — как вдруг все сходит. Уносит прочь уверенной рукой, столь непоколебимой и грациозной, что кажется рукой ожившей статуи. Ее прикосновение прохладно и легко, как прикосновение ветра; тонкий палец ведет долгую линию меж губ. И я впиваюсь!..       Вкус крови, а в зыбком воздухе — золотистый смех. И я взмываю вверх.       Кружится кровь багрянца и золото веселья, и солнце бьет в широкие арки окон. Прижатый крепко к атласу груди, смотрю на распростертый внизу величественный креплено-красный улей — град, несомненно, древний, чьи границы сходятся с границами небес. Грудь мерно ходит под щекой, а от руки, что как мрамор крепкий держит меня крепко, исходит запах мирры и граната, горьковато-пряный запах, а с ними наравне я слышу запах нежный и густой, и теплый, молочно-душный запах. Золотится небо — высокое, выше, чем привык я лицезреть и в небе смертных, и — уж тем более — в мире Девяти.       Цветная круговерть меня приводит снова к покрывалу из багрянца и пурпура. Лежу я на боку, а предо мной сидит девица. Иль жена?.. Стан ее прям и несравнен; она сама росточка небольшого, но от того еще прелестнее. Рука бела, нежна, и волосы, что золотистая корона, горят как пламя первобытное; обилье локонов густых заколото, и смотрит красавица в зеркала. Проводит тонкими пальцами по шее гибкой, и кривит рот полный, чья форма сравнима с луком, что туго натянули. Большие темные глаза неотрывно глядят в отраженье бронзы. И снова льется смех. Зубы у нее хищного зверька.       Из горла рвется визг, и обрывается веселье. Точно видение поднимается она, вся в бархате, в атласе, струится золото и серебро до пола, переливаются каменья на плечах, груди и тонком поясе. Ее руки, хоть с виду холодны, надежны и добры, а кожа обнаженная нежней всего, что есть в сем свете.       Ее сосок нежно-розовый и малый, но молоко с него течет рекой на пару с кровью. Укус, и вздох невольный с губ — едва ль болезненный, скорее сладострастный.       Опять багрянец и пурпур. И хвост, мой собственный. Она играет с ним в постели. То проведет передо мной, то заберет к себе, а я шиплю, ловлю, кусаюсь. Она смеется, и все вертит, вертит им передо мной. Резвится, как с котенком!.. Когда впиваюсь в пальцы ее клыками, она хихикает. Ее смех — музыка; один лишь отголосок, и покой нисходит. Нежная рука мне ласкает, чешет, щиплет, катает по золоченому пурпуру. Белая кожа окрашена багрянцем, а ей смешно. Однако с каждым мигом все тише этот смех. Сколь бы ни пытался я распалить ее игрой, она грустнеет. И снова вверх я поднимаюсь, к атласу груди.       Душистый мрак. Россыпь поцелуев. И дрожащий шепот: «Hayeled sheli».       Порой мне снится, как она приходит и рукою смелой больно жмет меня. Я верещу, кусаюсь что есть мочи, царапаю, царапаю ее. Она не останавливается, мы боремся как звери. Она — волчица, я — ее щенок. Изранены все руки до локтей: она вздыхает удовлетворено. Кровь с молоком сочится из груди. По подбородку льется сок граната с виноградом, а с глаз чудесных — соль пополам с прозрачною водой. Том пурпурный на коленях, пяльцы серебристые на пальцах; вышивка из красно-черной нити, и поцелуи, поцелуи, hayeled sheli…       Смех ее нервичен, жесты порывисты, наряды так пышны. Взгляд бегает по солнцу, и бьется сердце быстрое в груди.       Эти видения проносятся как сотня лет. Легко и быстро, стоит лишь моргнуть. Приходит долгий день в багрянце и пурпуре — но без нее. Она ушла, одетая не как обычно в алое и злато. На ней лишь серебристый шелк и белоснежный лен. Ни игр, ни молока, ни винограда — нет даже смеха, даже тихого смешка. Все нет и нет, и нет, и нет — и нет!.. И что-то щемит, и жарко пыхает огонь в груди. Ушла и нет, нет и ушла. Вой капризный бьет в пурпур, но ответом тишина. Солнце сверкает, что мне от него — постылый, глупый свет! Вот бы исчез!..       И тут находит тень. Густая, мрачная, холодная, как камень. Склоняется фигура всех мрачней, и тускнет и пурпур, и багрянец, злато блекнет — все краски выпивает чернота. И тень так близко, что я чувствую хлад жуткий, несравнимый дотоле ни с чем. Под ним, я знаю, пламя всех страшней. Впиваются мне в грудь острые ножи; длинней когтей не найти на свете. Будь я постарше уже бы обмер, но кровь еще свежа, еще невинна — сколь может быть невинен дьявол. Я делаю, что делал сотни раз — впиваюсь!..       Грызу отважно. Тень замерла. Внизу — вой ветра. Башня высока. Рука подносит ближе меня к тенистому лицу, я слышу запах серы, крови… и мирры с молоком.       И просыпаюсь. Голова что колокол гудит, и не спасут объятий лживых сладострастие. Не спасет родимый пламень, торжество чужих несчастий иль должника последний крик. Что-то так рвется изнутри… даже не горечь, не страх. Скорее гнев. Безотчетный, беспощадный. И еще… нет, глупость. Это не мое. Это лишь следствие смешения отчаяния со страхом и ревности с потерей. У меня украли мои игры, мой багрянец, мою парчу и мою деву, что прислуживала верно. Где мое солнце? Где древний град? Глупое дитя цепляется за глупые желания.       И все же чувство это стойкое. Его не победит ни старое вино, ни новый договор, ни от руки записанная проза. Большие девичьи глаза двумя монетами, отлитыми из бронзы, мне видятся сквозь мрак. Абрис лица, округлый подбородок, лукавое и в то же время мрачное чело. В ней нет красы, и все ж она прекрасна. И ее волосы… Золотистый пламень, корона всех корон, достойная царицы, густыми волнами обрамляет профиль, и озаряет, и пленит, и манит подойти, чтобы обжечься.       Зарыться носом в них, чтобы учуять ее всю. И кровь ее, и молоко, и терпкость специй. Сон снов, проклятый и желанный.       Вовек б его не видеть! Вовек бы лицезреть…»