⇝

— Для человека, который верит в Организацию, ты что-то многовато в ней сомневаешься, — пессимистично тянет Lololowka. — Я не сомневаюсь в Организации, я сомневаюсь в отдельных существах. — Малецки хмурится, выглядя обиженно. Наверняка его уже достали попытки Lololowk'и его поддеть — вон, уже два раза за диалог одёрнул, пригрозив своим постом командира. — И среди высоких чинов есть те, кто может попытаться спрятать свои ошибки с помощью стажёров. Lololowka молчит, неосознанно закусывая щеку изнутри. На душе остаётся клейкое чувство подозрения и обречённости. Ему было стыдно, а ещё он был уверен, что что-то не так. Что-то не так сегодня. Как-то странно себя ведёт Малецки, как-то особенно неудобно ощущается скафандр, как-то неправильно светит солнце и вдыхается фильтрованный едковатый воздух. И настроение какое-то гадкое. Почему-то накрыло чувство, что всего этого просто нет. Что это какой-то затянувшийся сумбурный сон, где то и дело теряются детали и смываются правила. С каждым днём всё сильнее и сильнее. Эти разговоры о Времени, Пространстве, Линиях, Организации... всё комкается внутри, путается, ломается и крошится. Lololowk'е просто-напросто не верится, что всё это длится так долго. Сколько он уже здесь? Три недели? Месяц? Полтора месяца? Полгода? Ах да, это же глупый вопрос. Внутри что-то чешется, под рёбрами, под шумящим сердцем. Органы расплылись в вязкую кашу, и всё внутри так дико тошнит, так привычно тошнит, что хочется чего-нибудь японского.   Каждый.. день?.. Глотать холодные ошмётки консервированного недосоленного супа. Держать в руках слизь. Трогать железные, холодные и замаранные стены. Ворочаться, потому что что-то под матрасом упирается в позвоночник и рёбра. Lololowka радовался, когда видел Лайю. Живой, двигающийся человек, выразительное лицо, реальные звуки, которые она издаёт. Он был готов ёрзать на месте от счастья, когда обнаруживал её в измерении. (Сейчас она куда-то пропала.) Lololowka радовался, когда приходил Малецки. Не так рьяно, не так доверчиво, но он был готов поддержать любой диалог. (Сейчас Кацпер какой-то потерянный.)   Это спасало — вытягивало из бесконечного круговорота одних и тех же мыслей, избавляло от чувства отчуждённости и отстранённости от реальности, в конце концов, помогало вспомнить, каково это — общаться с реальным человеком, а не с мыльным поцарапанным отражением себя на стенах и на стекле. Раньше. А сейчас всё так завертелось, что внутри что-то недовольно жужжит. Какие-то неправильные пчёлы. Хочется расцарапать виски, вытащить мозг и заменить его чем-нибудь полезным. Выдавить лёгкие и вставить что-нибудь, дышащее без ощущения песка и пыли. Отрубить конечности и заменить чем-то, что не ноет после возмутительно огромного количества травм, не хрустит и не выворачивается. Lololowka хочет зарыться пальцами в волосы и помассировать спёкшуюся и гудящую голову, но ладони натыкаются на скафандр. Это ублюдочное приспособление, лишними килограммами тянущее вниз. Парень опускается на землю, перекрещивая ноги, и устало горбится. Смятая грубая ткань как-то сдавливает грудь, мешая глубоко вздохнуть. — Извини, что-то в последнее время накатило откровенно паршивое настроение. Малецки смотрит вни.. смотрит вперёд, на голову Lololowk'и, которая оказалась на одном с ним уровне. Выгибает бровь, впрочем, едва-едва — может быть, вообще только на выражение "в последнее время". Вздыхает и расслабляет плечи, глядя с понимающей миной. Менее уставшей, но всё ещё сочувствующей. — Нда-аа уж, я заметил. Ты ещё не отошёл после Хэ-хэ..хэ? — растягивая гласные спрашивает мальчишка, к концу понадеявшись на догадливость собеседника. — Да нет.. — почти машинально отмахивается Lololowka, даже помотав головой, а потом одёрнулся, когда Малецки недоверчиво-заинтересованно выгнул бровь. — А может, и да. В конце концов, видеть смерть старого приятеля, которого никогда уже не ожидал увидеть, не так-то легко. Друг, там, все дела. Lo поджимает губы. — Я думаю о том, сколько раз ещё это может повториться даже в течение временного контракта. Я думаю о том, скольких потерял. Я думаю о тех друзьях, которых мне уже пришлось убить. (Лоренс. Эграссель. ..Ашра?) У Малецки сначала дёргается лицо, а потом слабо вытаращиваются глаза. Он закашливается и прикрывает рот кулаком, сглатывает, вытягивается как-то выше. Несколько секунд просто моргает, а потом вываливает своё хрипловатое, басистое «Оу». Неловкая пауза, по ощущениям, длится секунд двадцать. — И откровенничать ты стал больше. — Да, прости, разболтался, — мгновенно порывается Lololowkа зажать рот рукой, но опять натыкается на стекло. Кацпер пропускает смешок на это, но в остальном выглядит так, будто ему показали чью-то могилу.  — Да ладно, все мы люди. Ну, или не все, но все мы разумные существа, испытывающие бла-бла-бла. А у тебя вообще ситуация шаткая. — Малецки пожимает плечами, чувствуя липкие мурашки по спине. «О тех друзьях, которых мне уже пришлось убить». Уже пришлось убить. — Понятия не имею, как ты собираешься работать, ходя на такие миссии и возвращаясь не в уютное общежитие, а в этот бункер, который у тебя вечно то горит, то подтекает. У тебя скоро собственная крыша подтекать начнёт такими темпами. До собеседника несколько секунд не доходит, что речь уже не о бункере, а о голове. Он заторможено кивает. — Хреново это всё. Прости, что срываюсь на тебе. Мне кажется, эта.. линия сделала меня чересчур эмоциональным и разговорчивым. — Парень вытягивает губу вбок в натянутую, самоуничижительную улыбку. — Раньше в тяжкие периоды я особо не менялся. Нечему было меняться. И незаметно всё это для остальных проходило.  Кацпер садится на корточки, стараясь не обтереть форменные штаны об стенку здания. Слушает внимательно, не со слишком грустной рожей, но напряжённой. Он уже был готов как-то прокомментировать, мол, "ну ты и зашуганный, пацан", но Lololowka вдруг продолжил: — А сейчас всё так и прёт наружу, будто клапан раскрутили. Не знаю даже, что и делать, когда самообман перестал работать. Хоть с крыши си- — Эй-эй-эй, давай полегче, дружище! — Малецки взмахивает руками и на пару секунд теряет равновесие от неожиданности. — О чём мы говорили только что? Lololowka непонятливо и скептически выгибает бровь. Кацперу это не видно, но по затянувшемуся молчанию была ясна необходимость в продолжении. — О том, что ты, придурок, должен выжить, потому что Организации нельзя потерять надежду на перемены. Вспомнил, дурная башка? — и показательно постукивает два раза по голове кулаком. Морщится так, будто Lololowkа этими словами его в грудь ударил, нанёс личную обиду. Lololowka затяжно вздыхает. — Да я же не всерьёз, Малецки. Это просто импульсивные мысли. — «К мозгоправу бы тебя с такими простыми импульсивными мыслями», молча думает в ответ Кацпер, продолжая хмурить брови. А внутри Lololowk'и елозит мерзкое чувство дежавю. Опять он единственный и избранный, который должен что-то кардинально изменить. Опять его жизнь должна сохраниться, чтобы послужить великой миссии. Опять на него свыше накладываются какие-то особые надежды и требования. Кейт, Эо, Боги Мисра, весь Архей — разве их недостаточно? Разве они не нагрузили его ответственностью в своё время? Почему с каждым разом планка всё выше, и выше, и выше? Почему он не может распоряжаться своей жизнью сам? Хаха, да, он убегал от Организации. В конце концов, как-то спокойнее, когда ты знаешь, что твоя жизнь в твоих руках. А теперь эта жизнь снова в чужих — и на этот раз её хотят не забрать, а увековечить. От этого становится противно. Lololowka чувствует себя инструментом, как какая-нибудь лопата, рычаг, пила. Ты не изменишь мир, поэтому умирай. Ты необходим нам в наших планах на смену устройства Вселенной, поэтому будь добр, не смей умирать. Туда-сюда. Туда, сюда. Хвать за плечо — ни сантиметра влево, ни сантиметра вправо. Нельзя пошевелиться. Ты под контролем обязанностей и обещаний, данных за неимением справедливого выбора.   Вспоминать о Хэнфорте с его обыкновенными людьми, относившимися к нему без благоговения, слишком тоскливо. Он так устал быть единственной надеждой. Палочкой-выручалочкой, тростинкой для утопающего, последним спасательным кругом на целый корабль; чуть большим, чем стандартные, но всё ещё недостаточно выносливым, чтобы удержать несколько человек сразу. Голова гудит сильнее, сильнее, сильнее. Мышцы сковываются апатией, кости скрипят от боли, трухой забившейся в суставы. В горле начинает давить. Lololowka поднимается, отряхиваясь. — Не скажу, что ты сильно меня воодушевил, просто заряд на костюме почти растрачен. Малецки хмурится, вздохнув всей грудью, и поднимается. Ни слова не говорит о том, что Lololowka задерживает исполнение задания и вообще что-то слишком унылый для потенциального героя. Может, подсознательно своей детской головушкой понимает, что это всё неуместно и бесполезно. От Lololowk'и так и веет пустотой — многолетней, холодной, затхлой. И с таким пререкаться как-то жутко. Демотивирующе. — Иди. Как перезарядишься — скажу название мира и пойдём. Смотрит вслед кислотно-оранжевой спине со странной тоской.