Часть первая и единственная

Я зажигаю свет без видимой причины. Просто оттого, что темно. (с) Моя дорогая  Мор начался глубокой ноябрьской осенью. В самое ветреное время года, когда дожди делали тропинки, робко протоптанные в пустошах и лесах за три года, совсем непроходимыми, а мелкая речушка размывала берега. Из-за этого ходить за водой становилось не просто трудно, а опасно — в илистой жиже можно было очень легко поскользнуться и угодить в мутный поток. Персей ходить за водой не боялся, потому что умел плавать и ловко цепляться за ветви ивы, опуская ведро в реку. А ещё потому, что без воды не только заболевших, но и здоровых ждёт смерть. Так говорил Бард, и у Персея не было причин ему не доверять. Этот странный человек с гитарой, которого он уже три года как звал папой, с первых дней эпидемии раз за разом доказывал мальчику свою мудрость — не отвлечённую и возвышенную, столь свойственную ему в штатных ситуациях, а вполне практическую и житейскую. Первым делом Бард осмотрел всех обитателей лагеря (на это ушло полтора дня с перерывом на несколько часов сна) и отделил тех, кто успел заразиться, от здоровых. Заболевших поместили в отдельную палатку с обогревателями на краю их поселения, чтобы остановить распространение заразы. Вхож туда был только непосредственно пустошный архонт с помощниками-медиками и его жена с кастрюлями супа и бутылями отваров. — Почему ты ходишь только к тем, кто в первой палатке? — спросил как-то Персей, выгадав момент, когда папа не бегал от одного больного к другому, а просто сидел на бревне, спрятав лицо в ладонях, — туда только твои помощники суп носят, а ты почти не ходишь. — Потому что там я ничем помочь уже не могу. Тогда Персею показалось, что на него упало что-то большое и тяжёлое. То, что лежало на папиных плечах и гнуло его к земле. Больше Персею ничего спрашивать не хотелось, потому что он понял, что вторая палатка наполнена такими, как мама. Плачущими и мечущимися на тонких матрасах. Не такими, как жена папы, а такими, как та мама, настоящая. Которая долго была очень горячей, а потом очень холодной, но навсегда осталась мамой. А Элейна никак не могла быть его мамой. Она была мамой Музы — его маленькой сестрёнки, которую Персей ни за что не должен был пускать к палаткам. У жены папы были две длинные тяжёлые косы, тёплые руки и глаза оленёнка из книги под названием «Энциклопедия животного мира». Она никогда не давала подзатыльников, не называла его задохликом и не лишала Персея ужина. Жена папы делала все не так, как та мама, и поэтому мамой ему быть не могла. А ещё она делала странные вещи: зачем-то ходила во вторую палатку гораздо чаще, чем Бард, дважды в день, до рассвета и глубоко за полночь. Персей вставал рано, чтобы натаскать воды, и иногда поднимался ночью — посмотреть на звезды и далёкое свечение ненавистного Купола. Остроглазый мальчик-волчонок не мог не заметить, как кто-то в длинном камелотском платье с белеющей в темноте флейтой в руках исчезает в складках палатки для обречённых. Персей обычно прятался среди ветвей раскидистого дуба, чтобы лишний раз не говорить с этой женщиной, которая была слишком добра к нему, чтобы не быть мамой. Но признать Элейну кем-то более близким, чем мачеха или жена папы, означало бы предать ту мать, которую обрёк на гибель далёкий и великий человек. Персей был свято уверен в способности той мамы наказать его оттуда, куда она ушла после двух недель горячки. Поэтому прятался и вот уже как три года старался не разговаривать с женой папы без лишней необходимости. Даже не смотреть в её сторону. В ту ночь Элейна, как на зло, не вернулась в палату к Барду, в тепло и покой. Она вышла из палатки медленно, с трудом сделала несколько неверных шагов и сползла на поваленное бревно под дубом. В тусклом свете звёзд её лицо казалось белым, словно простыня. Персей затаил дыхание. Ему казалось, что он видит то, чего не должен был видеть. Снизу послышались приглушённые рыдания. Удивиться Персей не успел — тонкая ветка предательски хрустнула. Он шумно грохнулся под ноги мачехи, и хотел было завопить от боли, но понял, что в таком случае его обязательно будут жалеть и обнимать. Чтобы сохранить лицо, Персей тут же вскочил, пританцовывая на больной ноге. — Не больно, я же сказал! На заплаканном лице мелькнула мягкая улыбка. Руки скрылись под пуховым платком, зябко накинутом на плечи. — Перси, пожалуйста. Персей с ужасом понял, что жена папы, кажется, все про него знает. Как будто насквозь видит. Пришлось идти в атаку, пока её блестящие в темноте глаза не увидели, что завещала ему та мама. — Зачем ты к ним ходишь, леди Элейна? — с вызовом и обидой за маму, которой некому было играть на флейте, пока она умирала, спросил он, махнув рукой в сторону второй палатки, — они все равно трупы. Они умрут через несколько дней и будут холодными. Им твоя флейта не поможет! Жена Барда взгляда от него не отвела, только спешно вытерла лицо уголком платка. Неужели думает, что он настолько маленький, что при нем нельзя плакать? — Может, и не поможет, — меньше всего Персей ожидал, что она так легко согласиться с его словами-пиками, выставленными не думая. Только, чтобы защититься от её любви. — Но мы зачем-то разжигаем костёр каждый вечер, — её взгляд ушёл мимо Персея вдаль, туда, где у ночного пламени дежурные перекидывались анекдотами. Персей таких сложных метафор не любил: — Мы разжигаем огонь без видимой причины. Просто оттого, что темно. Любовь — это тоже свет, Перси. Она крепка, как смерть. И она не спрашивает: «Зачем?». Она просто не может по-другому. Персей хотел было спросить, почему она любит этих живых мертвецов. Как можно любить то, чему осталось несколько мучительных дней от силы? Почему она любит его, прекрасно понимая, что он даже не пытается полюбить её в ответ? А ещё: почему у его мамы не нашлось никого, кто любил бы её также? Но тогда... Тогда стена рухнет. Он прильнёт к её заплатанному платью, расплачется, расскажет всё-всё про ту маму и её завещание. И его, конечно же, приласкают, крепко обнимут, поцелуют в макушу и заверят, что он ни в чем не виноват. И тогда жена Барда станет ему мамой. Окончательно и бесповоротно. Несколько секунд Персей лихорадочно размышлял, что же ему делать: сломать наконец стену или бежать в ночь со всех ног, не оглядываясь. А потом бешеный стук сердца утих. Дрожь отступила. Из-за низких туч выглянула круглая луна. Задумчиво и нерешительно, Персей совершенно неожиданно для себя предложил:   — А я песню про галчонка знаю. Как ты думаешь, им понравится, мам?