Часть

А если там, под сердцем — лёд, То почему так больно жжёт? Мельница «Любовь во время зимы»       Мегуми аккуратна, собрана, уверена. В бытовых делах, в исцелении, во всём, что касается её так или иначе.       Она холодна, и, возможно, проблема в этом. Мягкая улыбка и нежный голос делают её утончённей, но не теплее. Она словно выросла среди снежных гор Хоккайдо, а не в такой же гористой, но гораздо более тёплой Айдзу. Снег здесь успевал полежать только на вершинах гор, в городах и в полях же таял, едва соприкоснувшись с землёй, даже в январе. Белая кожа — выпавший в горах снег, смоль волос — протаявшая сквозь снег земля или ночная небесная высь. В глазах тоже голубоватая чернота — холодная и гордая, как тихая гладь океана в новолуние, ни блеска, ни плеска. Штиль.       Мегуми залечивает раны Кеншина искусно, готовая тратить на него лучшее, что у неё есть. Других, правда, она лечит не хуже. Она смотрит в холодную синь его глаз, странно отливающую фиолетовым, и видит себя. И ни один из них никак не может оттаять. Порой снег испаряется, даже не превращаясь в воду. Возможно, они с Кеншином такие же, как этот снег.       Мегуми отпаивает девчушку солёной водой. Холера — хворь, которая и взрослых не всегда щадит, а здесь — ребёнок. Едва исполнилось восемь. Чудо, что никто ещё в семье не заболел… Рвоты нет, девочка слушается, но силы вытекают из неё буквально — с жидкостью, почти прозрачной, которую она не может удержать в себе. Мегуми поит её, чередует чуть подсоленный рисовый и картофельный отвар с соленой водой, хвалит девчушку, гладит ледяными пальцами по сухой прохладной щеке и волосам, даёт воды с сахаром в награду за стойкость. Мегуми тщательно моет руки и следит, чтобы старшая сестра, ухаживающая за больной, тоже делала это и ни в коем случае не тянула руки в рот, даже случайно. Её слушаются, склоняются в благодарности, и внутренности порой промерзают от мысли, что всё может оказаться зря.       Ещё два случая холеры на следующий день позволяют вычислить дурной колодец. Его закрывают, а потом и вовсе засыпают, и Мегуми играет в этом не последнюю роль, сурово припечатывая своим словом. Ветер треплет её волосы, и голос кажется парадоксально громче в завываниях ветра, предвещающего тайфун.       Девчушка напоминает тростиночку — худые руки и ноги, торчащие рёбра, тени под большими тёмными глазами. Она слаба, но она выздоравливает: нормализовался стул, аппетит начал возвращаться. У неё нет сил уйти погулять — да и не пустили бы в такую непогоду. Она много лежит, иногда ходит по комнате и смотрит на Мегуми, как на божество: непостижимое, далёкое, как чистое осеннее небо, полное частичек льда в вышине. Мегуми отпускает её домой легко, когда та поправляется настолько, что способна дойти до дома. Кроме этих трёх человек, двоих из которых лечили другие врачи, никто больше не заболел. Это чудо, что они успели вовремя. Она успела, пусть и не в одиночку. И, что действительно кажется чудом, никто не умер. Не в этот раз.       Она глядит на Кеншина, улыбающегося ей и всем собравшимся в Камия-додзё. Она думает вновь увидеть лёд, отражение прошедших холодных ночей, отблеск седых волос несчастного мальчишки и навек отпечатавшуюся в глазах Кеншина глубину чужого взгляда, гаснущего, как лучина на сквозняке. Думает увидеть, но не видит. В его глазах далёкая морская синь, подвижная, живая, дрожащая, и она радуется, тихо и незаметно. И также тихо завидует, потому что это с ним сделала не она. Каору сидит рядом с Кеншином, улыбается, суетится, грызётся с Саноске и взрывается возмущениями в ответ на её подначки. Живая, неугомонная, а в глазах — отражение той же трепещущей энергии, что у Кеншина. Разные оттенки, но суть одна, и воды её рек питают его океаны и топят северные льды.       Мегуми уходит скоро, ссылаясь на усталость: работы и вправду было много в последнее время. Она идёт, пряча в рукавах мёрзнущие пальцы, и успевает добраться до дома прежде, чем начинается мелкий колкий дождь.       Мегуми может исцелять тело Кеншина — до определенного предела — и может различить оттенки его боли, не только физической, вот только с его душой она сделать не может ничего. И не смогла бы, наверное, думает она, грея у очага твёрдые бледные пальцы, которые не дрожат даже в промозглые холода. Мегуми думает, что в этом всём есть логика, но от этого не легче. Они с Кеншином слишком похожи, чтобы быть способными помочь друг другу. На обоих груз вины, чужих сломанных и отнятых жизней, и тела и души их всегда соприкасались с тихим ломким звуком, как стукаются друг о друга сосульки, повисшие на ветвях растущих в горах кустов. Кеншин тает, оживает в тепле мягких маленьких рук и больших влажных глаз. Мегуми греет руки о чашку с чаем. Она топит свой лёд о пациентов, мечущихся в лихорадке, страдающих от жара, но иногда чувствует, словно после — ледяная корка намерзает толще прежнего. Она греется около Кеншина, в волосах которого путается солнце, но внутри остаётся то твёрдое и холодное, что держит её спину болезненно прямо и гордо. И так, наверное, даже лучше.       Она не уверена, что, растаяв, не впитается в землю и не исчезнет вовсе.       Как талая вода, весной ручьями бегущая с гор.