Глава 15. Волна и камень

Настал один из тех дней, которого Ксения искренне надеялась избежать. Ведь каждого автора, пиши он прозу или поэзию, ждет кабинет цензоров, коих в Петербурге в последнее время развелось слишком много. Ксении достался Александр Христофорович Бенкендорф — этот хищный зверь, охотник на вольнодумцев, и просто жестокий человек. Стоило девушке переступить порог его мрачного кабинета, как по спине пополз холодок. Но пути назад были отрезаны, возможности скрыться — ни одной. И чем ближе она подходила к его столу, тем суше становилось в девичьем горле. Обычно он не приветствовал и вообще не замечал визитеров, если ему не докладывали жандармы. Ксения слабо надеялась, что ей удастся положить на стол мужчины свои рассказы и тихонько выскользнуть за дверь. Увы! Стоило ему услышать легкое шуршание, как Бенкендорф быстро выпрямился и откинулся на спинку стула с довольным видом. — Вы все-таки пришли. — Не за тем, что вы ждали, — нервно огрызнулась Пушкина. — Любопытно, — он не стал обращать внимания на грубость и подвинул к себе бумагу. Мерцающие рыжим огоньки свеч заметались в полумраке от случайного ветерка. Бенкендорф молча изучал ее дерзкий слог. Ксения Сергеевна терпеливо ждала. Время утекало сквозь пальцы, но в то же время шло слишком медленно. Бенкендорф мучал ее своим ледяным спокойствием, просматривая каждую строку по нескольку раз и ничем не выдавая истинного отношения к прочитанному. И только он один знал, что у него на душе и какой вердикт он вынесет ей. Явно не самый лучший. — Удивительно, — наконец проговорил он, и снял очки. — Насколько огромную величину может принимать нелепое недоразумение. — Простите, что? — сорвалось с ее губ. — Я говорю, госпожа Пушкина, что я не собираюсь это одобрять. — Но… — Кусок сумбурного текста с вольными мыслями. Как подобное могло прийти в голову женщины? — Не надо, — она нахмурилась. — Не стыдите меня принадлежностью к женскому полу. — Вот, как? — он сверкнул ядовитым взглядом. — Тогда, полагаю, вам не стоит тянуться к поэзии и только заниматься дамскими делами? — Например? — она мрачно улыбнулась, уже не надеясь на пощаду. — Бестолково внимать тому, что мужчины называют философией? Вышивать и смотреть в окно? — Для начала научиться сносно держаться в седле и управлять строптивыми лошадьми, — заметил он вскользь, намеренно издеваясь над Ксенией. — Потом заняться улучшением вашего таланта, а не нести ко мне свое сочинение без подготовки. Или вы уверены, что у меня так много свободного времени? — Во-первых, она покраснела, но подалась вперед, чтобы ответить ему, — это не сочинение, а рассказ. Во-вторых, очень неплохой рассказ, — дерзко посмотрела на невозмутимого жандарма. — В третьих… — помедлила, прежде чем отчеканить, — пошли бы вы к лешему! И… Нехорошо улыбнувшись, он подался вперед. Холод в кабинете стал крепче и злее. — О, вот оно что… — нарочито медленно Бенкендорф взял со стола перо и обмакнул в чернильницу. — Вы только что сами подписали приговор своему «шедевру». Давайте узнаем, кто к кому пойдет — я к лешему или ваш рассказ в мой камин, — и он демонстративно сложил лист бумаги вдвое. Это было испытание. Проверка. Ксения хотела выдержать, но внутри у нее все дрожало. Цензор смерил ее долгим, колючим взглядом. — Нет-нет, не спешите извиняться, — милостиво разрешил он, прежде чем нарушительница порядка осмелилась что-либо сказать. — Хотя… Все же любопытно, кто научил вас так разговаривать с представителями власти? Ваш брат? Или может господин Данзас? — Я сама себя научила! Ксению переполнила злость. Что она вообще тут делает? Разговор с Бенкендорфом неправилен, нелеп, неразумен. Да и она не под конвоем. Ничто не заставляет ее оставаться в этом кабинете. Наоборот — она оставит здесь свой след. Недолго думая, девушка схватила чернильницу и швырнула ее в сторону камина. Сосуд угодил в цель, темные брызги остались на мундире Бенкендорфа. Он отодвинулся назад и встал, выглядя удивленным и возмущенным. — Такого отношения от неблагонадежных я еще не встречал, — медленно заметил он. — Не каждый отважится прийти сюда без согласования, занять чужое свободное время, а потом швырнуть в меня чернила. Вы определенно необычный человек. — Рада, что вы это заметили, — съязвила Ксения. — Не спешите быть счастливой, госпожа Пушкина. Мне кажется, этот поступок заслуживает наказания. — А вы перекреститесь и казаться не будет, — ответила она холодно, и взяла со стола свой забытый рассказ. Прошли те времена, когда она пресмыкалась перед ним, молила о милости и клятвенно обещала дать все, что он пожелает. Теперь Саша в безопасности, а она может отомстить за брата. Покосилась на Бенкендорфа, не желая так быстро покидать поле боя, а он все еще пытался отряхнуть с рукавов чернильные капли. — Вы еще смеете шутить? — хмыкнул он в ответ на это. — Правда чувство юмора у вас неважное. Но все равно, — придвинувшись за стол, он придвинул к себе другую чернильницу и слегка усмехнулся, — наказание состоится. Ксения стояла на месте, загипнотизированная, завороженная, прикованная к одному месту его бархатистым голосом и внимательными холодными глазами. Встав с кресла, он медленно приблизился к ней. Совсем близко. Очень опасно. Пушкина продолжала чувствовать на себе его взгляд, его дыхание, его почти незримое, но вполне ощутимое, присутствие. Он внезапно наклонился к ее уху и тихо произнес: — Это будет необычное наказание. Легкое движение, и он вытянул из расслабленной ладони листки. А потом отошел на шаг назад, но она не стала от этого спокойнее. Тонкие губы искривила едва уловимая усмешка. Медленно развернув рассказ, он демонстративно разгладил смятый край листа. — Слушайте внимательно. Ваше наказание, — негодяй помедлил, — переписать это «произведение» десять раз подряд… — выдержал новую мучительную паузу, — левой рукой. Если, конечно, вы правша. А если нет, придется держать перо зубами… В следующий момент Ксения вздрогнула от резкого хлопка ладонью по столу. — И каждую копию вы будете отдавать лично мне, — мурлыкал жандарм. — С пояснениями, почему третий абзац слабее пятого, и чем размер там напоминает следы пьяного кучера. Ну что, — он зловеще улыбнулся, увидев страдание на ее лице, — начинаем? — Нет уж, — найдя в себе сил дать дерзкий ответ, Ксения пошла к двери. Бенкендорф догнал ее и цепко схватил за запястье прежде чем она успела покинуть его кабинет. В голубых глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и внезапным интересом. — Куда это вы собрались без моего разрешения? — и он потянул ее обратно к столу, где уже лежала стопка чистой бумаги. — Тысячу извинений не приму. Либо выполняете задание сейчас, либо… — голос стал тихим, вкрадчивым, почти страшным, — узнаете, как я поступаю с теми, кто бросает в меня чернильницы. Выбирайте сами. — Не собираюсь я ничего делать, — выдохнула она, стараясь не замечать прямой, исходящей от него угрозы. И жандарм стиснул зубы, его терпение было на исходе. Продолжая крепко держать ее за запястье, он не позволил ей сдвинуться с места. Более того — резким рывком развернул Пушкину лицом к себе. — Ваша отчаянная непокорность начинает меня раздражать, Ксения Сергеевна! Вы думаете, что сможете вот так ворваться ко мне и дерзить направо и налево? Теперь голубые глаза полыхнули яростью. Дернув ее ближе к себе, он почти прижал девушку к столу и второй рукой взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. Теперь расстояние между ними сократилось до неприличия, настолько что девушка чувствовала его горячее дыхание на своем лице. Запахи кожи и незнакомой пряности… — Думаешь, я не осмелюсь ничего с тобой сделать? — Рискните! — она не отвела взгляда. И по тонким губам снова скользнула злая усмешка. Он пристально смотрел в глаза Ксении, словно решая, что делать дальше. Сильные пальцы сжали подбородок чуть сильнее. От тесной близости у нее участилось сердцебиение, но взгляд отводить нельзя. Только упрямство, только непокорность. Иначе она себя не простит за слабость! — Это был последний шанс, маленькое чудовище, — пообещал жандарм. — Теперь придется преподать тебе урок. Не отпуская Ксению, он одним быстром движением усадил ее на стол, навис сверху. Теперь он полностью контролировал ситуацию, а ясные глазах потемнели от едва сдерживаемой ярости. Тишину комнаты нарушало только его тяжелое, хриплое дыхание. — Ты хоть представляешь, на что нарываешься? — медленно спросил он. — Не понимаешь, что я могу сделать с тобой прямо сейчас? — Пока вы только обещаете, — Ксения презрительно сощурилась, отчаянно не желая идти на попятный, несмотря на острую тревогу в груди. Бенкендорф толкнул ее назад, заставив чуть отклониться и упереться ладонями в стол. Теперь он полностью блокировал любую возможность бегства. Сильная рука переместилась с подбородка на шею, пальцы аккуратно надавили на кость ключицы. Теперь она чувствовала его близость всем телом, почти ощущая боль. — Хочешь убедиться? — в его голосе зазвенела холодная угроза, глаза сверкнули опасным блеском. Он крепко держал Ксению за горло, под его пальцами бился пульс. Сердце колотилось в груди, а воздух неохотно, со свистом возвращался в легкие. Бенкендорф наклонился еще ниже, почти касаясь губами ее уха: — Я могу заставить тебя умолять о прощении прямо здесь, на этом столе. Затем внезапно ослабил хватку, но не отпустил. Взгляд мужчины изменился — гнев уступил место чему-то более сложному: раздражению, любопытству, даже скрытому восхищению ее дерзостью. — Черт возьми… — он резко отстранился. — Вы невозможны, Пушкина. Следовало бы высечь вас за такое поведение, но это слишком простое наказание для столь живого характера, — и он сунул ей в дрожащие руки листы с рассказом. — Убирайтесь, пока я не передумал оставлять вас целой и невредимой. Еще раз осмелитесь бросить в меня чернила… Пушкина не дослушала. В запале схватила вторую чернильницу и тоже швырнула в камин.