Я не смогу без тебя...

      Морана тихо ступала по каменным коридорам своих чертогов, где тьма ложилась в привычные складки, обвивая стены, как шёлковый саван. Каждый её шаг отдавался гулким эхом, будто даже сама бездна отозвалась на её возвращение — глухо, холодно, но знакомо. Всё было так, как и прежде: стены покрыты инеем, воздух неподвижен, а вечное безмолвие смерти царит вокруг, как старый, неизменный друг. Но... сегодня в этой тишине было что-то невыносимо тяжелое. Что-то чужое. Ена и Рокель давно уснули долгим, глубоким сном, и их присутствие, хоть и сохранявшееся на границе чувств, больше не приносило тепла. Алай… Он… Он сам захотел уйти. Вернуться в Подземное царство, туда, где всё началось. Сказал, что так будет правильно. Что его долг зовёт. Что он — не часть её мира. Морана не остановила его. Не имела права. Она — богиня смерти, не подвластна желаниям, чувствам, привязанностям. Она не может страдать по нему, не может тосковать по тому, кто сам выбрал уйти. Но тогда... почему душа ощущает такую пустоту? Почему каждый вдох — как заноза, каждый выдох — как отголосок боли? Что же этот несносный мальчишка сделал с ней? Как осмелился — сначала украсть её сердце, а теперь и покой, и сны, и каждый миг её вневременной жизни? Она села на трон, высоко, в тени ледяного свода, и её взгляд скользнул по залу. Всё было как прежде. И всё было не так. Прежде одиночество было домом. Теперь оно стало клеткой. Работы было много. Души ждали перехода, порядок требовал соблюдения, равновесие — поддержания. Морана пыталась сосредоточиться, но её мысли плутали, будто тени, потерявшие путь. Время тянулось, как вязкое болото, без смысла, без света, без него. И стоило ей сомкнуть глаза, как перед внутренним взором возникал один и тот же образ — Алай. Смеющийся, упрямый, живой. Он злился, спорил с ней, шутил. Он не боялся её холода. Он касался её, как будто она была не богиней, а женщиной. Он смотрел на неё так… так, будто видел её насквозь, до самой сути. Её руки, некогда державшие серп, убивая, теперь скучали по его прикосновению. Её уши, привыкшие к мольбам и рыданиям, тосковали по его голосу. А её душа — проклятое, вечное, мёртвое — жаждало того, кто ушёл. Морана поднялась, подошла к окну, из которого был виден беззвёздный, мёртвый горизонт. Она вглядывалась в пустоту, и её дыхание оставляло узоры на стекле. В ней не было слёз. Богиня смерти не плачет. Но боль... боль стояла глубоко, как застывший лёд в жилах. Как странно — за тысячи лет Морана не чувствовала ничего подобного. Она думала, что знает всё: боль, конец, утрату. Но это было иное. Это была тоска. Живая, грызущая, безжалостная. Её чертоги были полны тишины. И только в этой тишине звучало его имя.

***

Алай шёл медленно, будто каждый шаг по снегу отзывался эхом не только в пространстве, но и в душе. Снежинки кружились в воздухе, ложились на его плечи, на волосы, на ресницы — холодные, безмолвные, как чувства, которые он пытался заглушить в себе. Он возвращался в Подземное царство, в место, что раньше звал домом. Но в этот раз этот путь был не возвращением, а бегством. От боли. От воспоминаний. От неё. Он не чувствовал радости. Не было облегчения. Ена... Она уснула. Навсегда. Её свет, её улыбка, её наивная вера в добро — всё теперь стало лишь воспоминанием. И пусть она сама выбрала такой исход, сердце Алая не могло смириться. Ена заслуживала жизни, заслуживала любви, заслуживала быть рядом с тем, кто стал для неё всем. Но у неё отобрали это право. Обманом. Манипуляцией. И больнее всего было то, что он не знал. Он не был рядом, когда принималось это решение. Он не смог спасти её. Но главное — Морана знала. Она знала о плане Мокоши. Знала, что Ену отправят в вечный сон. И всё равно ничего не сказала. Ни слова. Не доверила. Не сочла нужным. Это предательство впилось в него, как осколок льда, медленно тающий, но причиняющий боль с каждым вздохом. Он никогда не чувствовал себя так. Никогда прежде его не предавали столь... лично. Столь глубоко. Она подошла к нему потом. Предложила идти с ней. Оставить всё. Быть рядом. Но он не смог. Он отказался. Слишком больно. Слишком остро. Он не смог простить. Не тогда. Но... как бы он ни старался — он не мог её разлюбить. Не мог вырвать из себя это чувство, как бы сильно ни пытался. Его сердце… больше не принадлежит ему. Оно принадлежит ей. Богине смерти. Женщине, что украла его душу. И оставила в нём метку вечности. Он ушёл. Но всё внутри него осталась с ней. И с каждым шагом по снегу, Алай ощущал: он уходит не от неё. Он уходит от себя. Потому что та часть, что осталась с Мораной — была самой живой частью его. А теперь… она умирает. В тишине. В пустоте. Без неё. Стоило Алаю переступить порог Подземного царства, как воздух вокруг потяжелел — такой знакомый, мрачный, холодный. Дом. Когда-то он действительно считал это место домом. Но теперь всё казалось чужим, как будто он возвращался в старую, покинутую жизнь, которая больше не принадлежала ему. Первой, кого он встретил, была Сумерла — его мать. Её глаза вспыхнули ярче, как только она увидела его. Словно мрак на миг расступился, дав место чему-то почти тёплому. Она не сдержалась и заключила его в объятия, Алай обнял её в ответ, чувствуя этот родной холод, который раньше утешал, а теперь только напоминал о потерянном тепле. — Ты сбежал, мой мальчик... — её голос дрожал, но в нём была и радость. — Как ты смог? Она... эта Морана... она ведь не придёт за тобой? Имя. Просто имя. А внутри Алая всё болезненно сжалось, словно ледяные пальцы стиснули сердце. Он отвёл взгляд, опустил глаза, а потом почти шепотом сказал: — Не вернётся. Сумерла нахмурилась, будто уловила что-то в его голосе. Но не стала ничего спрашивать. А в его мыслях стояла : "Мы чужие теперь. Она не придёт. Никогда больше." Это была правдой. Он был спокоен, не показывал лишних эмоций. Но за этой внешней сдержанностью скрывалась буря. Разорванные нити, пустота, в которую невозможно привыкнуть. Когда-то он верил, что они всегда будут рядом — спорить, смеяться, молчать, жить. Что даже если всё вокруг рухнет, между ними останется тонкая связь. Но сейчас… сейчас не осталось ничего. Ни слов. Ни прощения. Ни пути назад. Морана больше не его. А он — не её. И Подземное царство вновь стало тем, чем было всегда — мрачным, пустым и бесконечно холодным.

***

Сколько же они мучили себя расстоянием, болью и тоской. Время не лечило — оно лишь заставляло сильнее чувствовать пустоту. Каждый прожитый день был похож на предыдущий, но тянулся тяжелее, словно по венам вместо крови текла медленно застывающая ледяная скорбь. Разлука стала их обоюдным проклятием — выбранным, но не желанным. Алай, вернувшись в Подземное царство, не находил себе места. Он жил, как должен был — правил, вершил, принимал решения, но каждую ночь, когда мрак обволакивал всё вокруг, когда даже царству теней приходила тишина, он закрывал глаза и видел её. Во сне. Всегда. Морана — её голос, движения, тень от ресниц на щеках, еле заметная усмешка, запах морозного ветра, которым она пахла. Во снах она была рядом, теплее, чем в жизни, живее, чем память. Он просыпался с горечью на языке, с пустыми руками и щемящей болью в груди. И ночь за ночью, сон за сном — он тосковал. А Морана… Богиня смерти, вечная, непоколебимая, мудрая, — словно сама зима, хранящая свой ледяной трон. Но даже вечные устают. Её чертоги, прежде наполненные тихим величием, казались слишком просторными, слишком глухими. Как будто из них вырвали голос. Он оставил в её жизни след, который нельзя было стереть. Иногда она ловила себя на том, что ждёт — его, едва уловимого шороха шагов. Ждёт, хотя знает: он не придёт. Потому что зима почти кончилась. С первыми каплями таяния, с первыми тёплыми ветрами, Морана не сможет появиться на земле. Её присутствие на земле ограничено — лишь в пору холода, только в дыхании зимы. А Алай… он не мог прийти к ней. Не мог ступить в её чертоги без зова, без приглашения, без причины. Только смерть могла дать ему пропуск — слишком высокая цена за одну встречу. И он знал: она не позовёт. Её гордость столь же крепка, как и его обида. Вот так они и жили — не вместе, но и не врозь. Разделённые вечностью, связанны молчанием. Они выбрали одиночество, но продолжали принадлежать друг другу в мыслях, в снах, в каждом вдохе, в каждом шаге по снегу или камню.

***

Алай не выдержал мрака и темноты. Подземное царство, некогда родное и привычное, стало невыносимо тесным. Его стены давили, холод был нестерпим, а тишина звенела так, будто кричала ему в уши. Он не чувствовал себя здесь живым. Не чувствовал себя собой. Всё стало чужим. Даже тени, что некогда были ему послушны, отступали, будто и они ощущали, что он больше не принадлежит этому месту. Он надел свой старый плащ — тот самый, что Морана когда-то создала для него, чтобы укрыть от солнца. Подарок… а теперь — напоминание. Пальцы задержались на тёмной ткани чуть дольше, чем нужно. Пахло ею. Лёгкий аромат холода, сухой травы, её кожи. Это был последний знак, что она оставила ему — знак защиты и заботы. Даже тогда, когда между ними встали молчание и боль. Не дожидаясь рассвета, он покинул своё царство. Сбежал. Вновь. И не желал возвращаться. За его спиной не было ни страха, ни сожаления — только уверенность, что он не может больше жить там, где нет её. На поверхности стояла глухая ночь. Луна застыла в небе, серебряный свет скользил по вершинам деревьев и по его лицу. Ветер был колючим, но это было приятно — по крайней мере, он чувствовал себя живым. Он не знал, куда идёт. Не выбирал путь, не думал, не планировал. Просто шёл. Шаг за шагом, без остановки, как будто сам мир тянул его вперёд. Как будто само сердце вело, сама судьба направляла. В каждой тени он будто ощущал её присутствие. В каждом шорохе слышал её голос. Он не знал, что ищет. Но чувствовал — если остановится, если развернётся, то потеряет что-то важное навсегда. И потому продолжал идти. В ночь. Навстречу неведомому. Навстречу ней. Даже если сам ещё не знал этого.

***

Морана знала — зима подходит к концу. Осталась всего неделя, и ворота, соединяющие её чертог с землёй, закроются. До следующего года. До следующей зимы. И она останется в своём ледяном безмолвии, среди вечных снегов и теней. Она долго колебалась. Слишком долго. Слишком многое было не сказано, слишком многое — потеряно. Но в ту ночь, когда лёд особенно хрустел под ногами, а небо было слишком звёздным, чтобы оставаться равнодушной, она решилась. Сбросила тяжесть власти, бесконечных дел и вечного безразличия — и спустилась. На землю. К нему. Или... просто туда, где душа болит сильнее. Ночь была тихой. Невыносимо тихой. Земля спала, окутанная свежим снегом. Ветви деревьев склонились, словно слушая её дыхание. Но в душе Мораны было далеко не спокойно. Она не знала, зачем идёт. Алай не простил её. Он не хотел видеть её. Тогда зачем?.. Почему она здесь? Она не могла ответить. Просто шла. Просто подчинялась внутреннему зову. Это не сердце вело её — у неё его больше нет. Но чувства... чувства живут даже в пустоте. Она спрятала их глубоко. Не признавала. Отказывалась. Но забыть не смогла. Уже час она бродит по лесу. Снег мягко хрустит под ногами, и каждый её шаг звучит, как напоминание — ты опоздала. Слишком поздно. Он ушёл. Но всё равно — идёт. Не знает, куда. Только вперёд. В тишину. Время медленно тянется. Словно природа сама затаила дыхание, давая ей шанс — последний шанс. Вдалеке небо начинает светлеть. Рассвет близко. Ещё час, и первый луч солнца коснётся вершины деревьев. И тогда всё закончится. Вход в её царство закроется, а вместе с ним — возможность вернуться. Возможность найти. Но даже солнце не может согреть её сейчас. Нет света теплее, чем тот, что она видела в его глазах. Нет жара сильнее, чем его слова, произнесённые когда-то: << Я верю в тебя. >> И почему именно сейчас, среди этой предутренней тишины, она вспомнила тот поцелуй? Тот единственный, тихий, почти несмелый… Когда он поцеловал её — не ради страсти, не ради любви… а чтобы показать свою веру в неё. Может, она и не знает, куда идёт. Но она точно знает, что тянет её вперёд. Не магия. Не долг. А память. Память о нём. И невозможное желание — хотя бы на миг — снова его увидеть. Морана остановилась. Снег хрустнул под ногами — глухо и звонко, как отбившееся эхо сердца. Солнце уже взошло. Его лучи пробивались сквозь ветви деревьев, рассыпаясь золотыми бликами по белой земле. Один из них коснулся её щеки — тёплый, почти ласковый… Но она не почувствовала тепла. Она чувствовала только одно — как внутри всё сжалось, напряглось в ожидании. Он стоял впереди. Всего в нескольких метрах. Силуэт в чёрном плаще. Высокий, уверенный. Лицо скрыто тенью капюшона, но… Что-то было в его осанке, в том, как он стоял, как будто боролся с собой… Как будто тоже надеялся. Тоже ждал. Морана не двигалась. Не дышала.Глаза расширены, губы чуть приоткрыты. Она смотрела на него, не отрываясь, боясь моргнуть — вдруг он исчезнет. В груди билось не сердце — а надежда. Глупая. Больная. Неуместная. Это не может быть он. Он не простил меня. Он не должен быть здесь… Но она не могла себя обмануть. Её тянуло к нему, как лёд к огню. Как ночь — к заре. Она не звала его. Не осмеливалась. Но стояла, глядя в его сторону, будто взглядом просила: Скажи, что это ты. Скажи, что не ушёл. Скажи, что пришёл ко мне. Что скучал по мне. Что всё ещё веришь... И хоть между ними было всего несколько шагов, казалось, будто это целая вечность. Ещё миг — и всё решится. Он уйдёт. Или подойдёт. И весь её мир рухнет… Или возродится. Но мужчина не двигался. Стоял, будто сам с собой спорил, будто колебался между шагом вперёд и бегством. Тишина вокруг звенела, а между ними лежала бездна — не из расстояния, а из боли, ошибок и несказанных слов. Морана не дышала. Секунды тянулись, как вечность, и вот, наконец, его руки, укрытые чёрными перчатками, медленно поднялись. Осторожно, почти торжественно, он потянул капюшон назад, и в следующий миг их взгляды встретились. Золотистые глаза. Такие знакомые. Такие родные. Такие наполненные печалью… и чем-то ещё, чем-то, что Морана боялась назвать надеждой. — Алай… — выдохнула она. Словно имя вырвалось само, как часть души. И в ту же секунду в ней что-то надломилось. Она хотела броситься к нему, обнять, прижаться к его груди, заглянуть в глаза и шептать: «Прости… Прости… Я не знала, как иначе…» Но он не сделал ни шага. Он не подходил. Солнце взошло выше, и его первые лучи уже касались его кожи — едва заметно, но неумолимо. Морана увидела, как тонкий ожог проступил на скуле, как дыхание его стало тяжелее. — Алай… солнце… оно жжёт тебя. Надень капюшон, прошу. — Голос её был тихим, мягким, почти молитвенным. Но он, словно услышав совсем другое, будто вызов, а не заботу, сдвинул плечи — и снял с себя плащ. Полностью. Морана ахнула. — Что ты творишь?! — шагнула вперёд, но остановилась. Плащ, созданный ею, из её тени, был его щитом. Единственной защитой от солнечного света. А теперь он стоял под небом, беззащитный, как будто намеренно позволял огню неба прожечь его до костей. Огонь солнца впивался в его одежду, кожу, волосы. Обжигал не физически — глубже, как память, как боль, которую он больше не хотел прятать. — Пусть. — его голос был тихим, но твёрдым. — Пусть жжёт. — Зачем?! — голос Мораны сорвался. – Чтобы ты знала. Чтобы ты увидела, что мне больно. Без тебя – больно. С тобой – больно. Но только эта боль – живая. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было всё: предательство, любовь, гнев, нежность, тоска. Всё, что она чувствовала сама. — Ты хочешь, чтобы я спрятался снова? Чтобы исчез в темноте? — Он усмехнулся, горько. — Я не прячусь. Ни от солнца. Ни от чувств. Ни от тебя. И Морана поняла. Он не пришёл просить. Он пришёл отдать. Себя. Эту боль. Последнюю истину. А дальше — решать ей. Шагнуть к нему… или уйти навсегда. Она не смогла. Плевать на зиму, на солнце, на небеса и расстояние. Пусть всё сгорит, пусть распадутся царства и рушатся звёзды — только бы не он. Только бы не смотреть, как солнце медленно сжигает его. Морана сорвалась с места. Плащ закружился за её спиной, как чёрное пламя, но она не чувствовала ни веса, ни ветра. Только его. Только боль в груди и страх, что если она не успеет — потеряет его навсегда. Она подбежала и хотела прикоснуться. Пальцами, душой, собой. Но он отступил. Остановил её взглядом, не движением — взглядом. — Не надо, — сказал он, — не лечи. Морана застыла. Оглушённая. Потрясённая. Она увидела, что он не злится. Он не мстит. Просто не хочет, чтобы боль исчезла слишком быстро. Потому что боль — это всё, что у них осталось. Она опустила руки. А потом заговорила. Не как богиня, не как вечная зима. Как женщина. Как та, кто впервые осознал, что причинила кому-то настоящую, настоящую боль. — Я… — голос дрогнул. — Я не сказала тебе. Я не сказала, что Мокошь… и я… мы… Слова путались, губы дрожали. — Я не доверилась. Боялась. Подумала, что справлюсь сама… что ты не должен… — она опустила голову, — я не хотела, Алай. Не хотела так. Он всё ещё молчал. Слушал. И это было хуже, чем если бы он кричал, злился, ушёл. — Я предала тебя. — сказала она наконец. — Я думала, что защищаю… а вышло, что… ломаю. И тогда — впервые за всё своё бессмертие, за все века — одна единственная капля появилась в уголке её глаза. Она медленно скатилась по щеке, оставив за собой почти незаметную светлую дорожку. Морана не вытерла её. Не спрятала. Пусть увидит. Алай сделал шаг вперёд. Он не сказал ни слова. Просто медленно поднял руку, и пальцами коснулся её щеки, как будто не верил, что она — настоящая. Что это — настоящая. — Ты не обязана быть безупречной. — прошептал он. — Но я не хочу, чтобы ты страдала. Не из-за меня. Не больше. Она сжала его пальцы в своих. И впервые за всё время — позволила себе быть слабой. Не богиней. Не владычицей смерти. А просто — женщиной, что всё ещё любит. Алай, несмотря на обжигающее солнце, закрыл её в объятиях. Заглушил всю внутренную боль. Уничтожил всё рссстояние. А когда он отстранился, взгляд его всё ещё был мягким, но твёрдым. Он смотрел ей в глаза, как будто искал в них клятву, ту, что важнее любых слов, и прошептал: — Пусть эта слеза будет первой... и последней. Обещай мне, что больше не будешь думать, будто должна всё нести одна. Не будешь убеждать себя, что ты безупречная. Тебе больше не нужно быть такой. Теперь у тебя есть я. Морана замерла. В этот момент весь её вечный холод внутри будто треснул. Что-то оттаяло. Что-то мягкое, тёплое, живое. Она кивнула — еле заметно — и тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть момент, произнесла: — Обещаю. Но не успел он улыбнуться, как выражение её лица вдруг изменилось. В глазах её вспыхнуло осознание. Что-то словно пронзило её разум, и она резко подняла плащ — тёмный, сотканный из её собственной тени. — Позволь… — сказала она, мягко, но твёрдо. — Позволь мне… защитить тебя. Он не спорил. Не пытался быть гордым. Просто кивнул. И она с нежной осторожностью надела на него плащ, поправила капюшон, словно заботясь о самом драгоценном. Пальцы её дрожали, но в движениях не было суеты — только забота. И когда всё было готово, она посмотрела ему в глаза: — Возьми меня за руку. Крепко. Он взял. — И закрой глаза. Он повиновался. А она, тихо, но чётко, произнесла слова, которые отозвались в самом воздухе. И в следующую секунду их больше не было. Ни в лесу. Ни под солнцем. Остались только два следа на земле — её шаг и его. Исчезнувшие… вместе.

***

В чертогах, в уютной гостиной, где потрескивал камин и тени от огня играли на стенах, Морана сидела на мягком ковре, скрестив ноги. На её коленях покоился Алай, раскинувшись в позе ленивой кошки. Он что-то рассказывал — весёлое, тёплое — а она слушала, почти не вникая в слова, потому что всё её внимание было сосредоточено на нём. На его лице. На ожогах, которые она мягко, с благоговейной нежностью лечила своими прикосновениями. — Когда ты прикасаешься ко мне, чтобы лечить… — вдруг сказал он, прищурившись от удовольствия, — это самое лучшее, что я когда-либо чувствовал. Морана хихикнула тихо, будто девчонка, и щёки её невольно залились краской. Поправив волосы, она принялась застёгивать пуговицы на его рубашке, стараясь сосредоточиться на деле, а не на пылающем сердце. — Остался ещё один ожог, — произнёс он вдруг. Она удивлённо посмотрела на него, уже проверив, что всё зажило. — Где? Он указал пальцем на свои губы, и губы его тут же растянулись в лукавой улыбке. Морана застыла. Совсем. Как будто кто-то нажал паузу на её сознании. А он, наслаждаясь этим зрелищем, сел напротив неё, не отводя взгляда от её глаз. Прошло несколько секунд, прежде чем он рассмеялся. Настояще, звонко, как только он умел — этот несносный, живой, такой тёплый Алай. — Ты всё ещё не поняла? Морана фыркнула, пытаясь скрыть смущение: — Ах ты… — начала она, но не успела закончить. Потому что он сам потянулся к ней и поцеловал. Без лишних слов. Просто, будто дышит. Её губы сначала остались неподвижны — шок, недоверие, растерянность. А потом… потом она всё-таки ответила. Неуверенно, неловко, но так искренне, будто впервые в жизни кому-то доверяла до конца. И это было прекрасно. Когда он мягко отстранился, то тихо прошептал, глядя в её глаза: — Только о тебе и мечтал. Только тебя хотел целовать. Только с тобой быть... всегда. Морана не сказала ни слова. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было всё. Алая щека, дрожащие ресницы… и сердце. Сердце, которое когда-то было льдом, а теперь билось. Ради него. Тот несносный мальчишка и вправду смог украсть её сердце. В прямом и в переносном смысле.