Она - мой выбор.

      Алай стоял перед окнами, глядя на далекий горизонт, но мысли его были совсем не о пейзаже. После визита семьи Мораны всё изменилось. Сварог ясно дал понять — он хочет, чтобы у дочери было всё, как положено. Настоящая семья, настоящий брак. И если Алай не поторопится, старый бог сам займётся выбором "достойного" жениха. Но никто, никто не заберёт у него Морану. Он и сам в силах действовать — и уже решил: они поженятся. Не когда-нибудь. А скоро. Он не просто её любит — он не мыслит жизни без неё. Она — часть его, буквально и метафорически. Сердце, что он носит в груди, и душа, которую она согрела. Но одна проблема осталась нерешённой. Его собственные родители. Озем и Сумерла… Те ещё холодные льды. В их понимании чувства — слабость, брак — договор, а любовь — вообще какое-то человеческое недоразумение. Им никогда не нравилась Морана. А может, нравилось то, как она их раздражает своим спокойствием, холодом и независимостью. Слишком похожа на них — вот в чём беда. И слишком не желает подчиняться. Вряд ли они обрадуются, когда он скажет, что собирается жениться именно на ней. Но и что им делать? Запретить? Он уже не мальчик, сбегающий из подземного царства. Он — мужчина, выбравший свою половинку. И она уже с ним. По своей воле. По любви. Алай чуть усмехнулся. Интересно будет посмотреть на лица родителей, когда он приведёт к ним Морану. Тем же вечером, когда Морана, наконец, освободилась от дневных хлопот и вернулась в их покои, её встретили тёплые объятия. Алай подошёл сзади, обнял крепко, но нежно, прижимаясь всем телом и касаясь губами её щеки в мягком поцелуе. — Нам стоит навестить Подземное царство, — сказал он тихо, чуть касаясь губами её кожи. — Пора представить тебя моим родителям… как невесту. Морана чуть напряглась в его руках. На миг задумалась, и лишь спустя паузу ответила: — А стоит ли?.. Примут ли они меня? — в её голосе не было страха, но сомнение проскользнуло. — Я ведь… забрала тебя. Для них это было наказанием, особенно для Сумерлы. А теперь я приду, как их будущая невестка? Алай молча развернул её к себе, легко удерживая за талию. Его взгляд был серьёзным, но не суровым — полным любви и убеждённости. — Я сам выбрал тебя, Морана, — сказал он спокойно. — Не потому, что ты забрала меня. Не потому, что у меня не было выбора. Я пошёл за тобой, потому что хотел быть рядом. Потому что любил — всегда. Даже когда был ещё мальчишкой. И ничья воля не заставила бы меня иначе. Он мягко коснулся её подбородка, приподняв лицо, заглянул в глаза — и поцеловал. Спокойно, с теплом, будто ставя точку в её сомнениях. Он был с ней — не по принуждению, а по любви.

***

Ещё пару дней Алай уговаривал Морану — не давил, не настаивал грубо, но упрямо, с присущей ему нежной настойчивостью. Он говорил с любовью, с доверием, и каждый раз напоминал, что она не одна. И в конце концов она согласилась. Они дождались начала зимы — когда земля покрылась инеем, воздух стал хрустальным, а границы между мирами чуть сместились. И тогда, одетые в тени и плащи, Морана и Алай отправились в путь. Теперь они стояли перед входом в Подземное царство. Величественные ворота, увитые узорами из мёртвого серебра и камней, что светились холодным светом, как будто дышали подземным мраком. Морана остановилась. Последний раз взглянула на Алая — вопросительно, с легким сомнением в глазах. Он просто улыбнулся, взял её за руку и тихо прошептал: — Всё будет хорошо. Я рядом. Они вошли внутрь. Несколько долгих минут их шаги эхом отдавались в пустых, мрачных коридорах, уходящих всё глубже в толщу земли. Пахло сыростью, камнем и чем-то древним, неподвижным, как сама вечность. Морана чувствовала, как царство будто наблюдает за ней, как стены шепчутся между собой. Прошли несколько залов, затянутых тьмой, в которой даже её божественное зрение не различало деталей. И наконец они вошли в главный зал. Огромное помещение, высеченное прямо в недрах подземной скалы, украшенное кристаллами, пульсирующими тусклым светом. Стены были холодны, но не пусты — по ним текли узоры, живые линии силы, словно сердце царства билось прямо здесь. И тут Алай, не дрогнув, сделал шаг вперёд и призвал родителей. Его голос был чётким, уверенным, почти торжественным. Тишину разрезал холодный ветер, и спустя мгновение в зале возникли две фигуры. Озем — высокий, строгий, в чёрно-серебряных одеяниях, взгляд его был тяжёлым, как груз веков. Сумерла — хрупкая, но опасная, как лёд на грани весны. Она стояла рядом с мужем, не проронив ни слова, но её взгляд был острым, словно кинжал. В этом взгляде — всё, что она не простила Моране. Ни прошлого, ни самой её сущности. — Что вы здесь делаете? — первым заговорил Озем. Его голос отозвался в каменных стенах, как гул приближающегося обвала. Алай, не отпуская руки Мораны, шагнул вперёд и ровно ответил: — Мы пришли вместе. Рассказать вам кое-что важное. Он посмотрел на Морану — коротко, но выразительно. В его взгляде было и спокойствие, и решимость. Он как будто спрашивал её: «Готова?» Но не настаивал. Озем и Сумерла переглянулись. Настороженно, почти враждебно. Что за «важное» может сказать им их сын, особенно в компании той, кто, по их мнению, когда-то отняла его у них? В зале повисло молчание. Густое, словно само царство затаило дыхание. Напряжение, как плотный туман, окутывало зал. Сумерла всё ещё прожигала Морану взглядом, Озем хранил каменное выражение лица — но даже в его глазах дрогнуло что-то настороженное. — Вы собираетесь что-то сказать? — наконец нарушила молчание Сумерла, сдержанно, но резко. — Или пришли просто стоять перед нами, как две тени? Алай не сдвинулся с места. Он крепче сжал пальцы Мораны и, чуть повернувшись к родителям, с твёрдостью произнёс: — Мы с Мораной решили связать свои судьбы. Мы поженимся. Слова прозвучали спокойно, но их смысл ударил, как гром среди ясного неба. В ту же секунду лицо Озема потемнело, а Сумерла — пошатнулась, будто от сильного толчка. Её глаза расширились, губы дрогнули. Если бы не рука мужа, крепко поймавшая её за плечо, она, возможно, и правда бы упала. Некоторое время она молчала, пытаясь осознать услышанное, и, наконец, выдавила: — Что это за шутки?... В её голосе слышалось больше боли, чем гнева. Словно она надеялась, что это всего лишь нелепая провокация. Глупость. Несбыточный бред. Но Алай даже не моргнул. Его голос остался ровным: — Это не шутки, мать. Я говорю абсолютно серьёзно. Я люблю Морану. И хочу быть с ней. Всегда. Он посмотрел прямо в глаза матери, затем — отцу. Не дрожал, не колебался. Ни в словах, ни в чувствах. И если бы в этот момент стены Подземного царства могли говорить, они бы подтвердили: он не лгал. Сумерла разозлилась мгновенно. Гнев, долго сдерживаемый внутри, вырвался наружу с жаром, который мог бы растопить даже лёд Подземного царства. — Ах, так вот ты как, Морана?! — выплюнула она с яростью, сверкая глазами. — Счастлива теперь? Довольна? Забрала у меня сына, сделала его своим палачом, своим... оружием! А теперь что — решила надеть белое платье и стать добродетельной невестой?! Надо думать, кружила ему голову, плела свои холодные сети только для того, чтобы унизить меня. Отнять его окончательно. Добиться, чтобы я смотрела на тебя, как ты с моим сыном...! Она говорила всё громче, всё резче, бросая оскорбления, каждое слово как кинжал. Алая она будто не замечала — весь её гнев был направлен на ту, что стояла рядом с ним. На Морaну. Морана молчала, но взгляд её становился всё холоднее. Она выпрямилась, будто ледяная статуя. Потом, сделав шаг вперёд, низко, отчётливо произнесла: — Следи за языком, Сумерла. Её голос был спокойным, но за этой спокойной гладью слышалась угроза, как в безветренной ночи перед бурей. Морана занесла руку, явно собираясь врезать пощёчину, но прежде чем кожа коснулась кожи, между ними встал Алай. — Хватит! — твёрдо сказал он, удерживая обеих. — Это ни к чему не приведёт. Он повернулся сначала к матери, потом к Моране, не отпуская их взгляда: — Никто не должен кричать. Мы пришли не для этого. Мы пришли говорить. Он чуть повернулся к родителям, и уже мягче, но с несгибаемой решимостью добавил: — Что бы вы ни сказали — я не передумаю. Моё решение окончательно. Я люблю Морану. И она - мой выбор! Молчание, которое повисло после слов Алая, было таким густым, что казалось, воздух в зале стал тяжелее. Даже тени на стенах будто замерли, не осмеливаясь шевельнуться. Лицо Сумерлы побледнело от злости, губы дрожали, но она больше не кричала. Лишь её глаза — два фонтана презрения и боли — не отрывались от Мораны. Озем тяжело вздохнул. Он не стал устраивать сцен, как это сделала его жена, но в нём читалось разочарование и внутренняя борьба. Он сдерживал эмоции, как подобает правителю, но с каждым мгновением напряжение становилось ощутимее. — Сядем, — произнёс он наконец, указывая на длинный стол из чёрного обсидиана, стоявший в глубине зала. Алай кивнул, взглянув на Морaну, и они последовали за родителями. Все разместились друг напротив друга, будто за шахматной доской. Каждое движение, каждый взгляд были наполнены холодной осторожностью. Лишь Алай выглядел уверенным, несмотря на бурю вокруг. — Ты говоришь, что это твой выбор, — начал Озем, устремив взгляд на сына. — Что ты любишь её. Но ты можешь ли понять, как это выглядит для нас? Для матери, которая переживала, считала, что тебя у неё отняли? Сумерла, скрестив руки, издала насмешливый звук: — Отняли? Нет. Его заманили, как глупого мальчишку, поиграли чувствами и сделали своей игрушкой. Морана склонила голову набок, её голос был холоден, как первый иней: — И всё же, несмотря на это, ваш сын не захотел вернуться к вам. Видимо, не всё так просто, как вы хотите представить. — Он не знал, что делает, — прошипела Сумерла, — ты использовала его, Морана. Прекрасно знала, как его сердце откликнется. Ты — богиня смерти, не жена! — А ты — мать, не судья, — отрезала Морана, с лёгкой улыбкой скользнув взглядом по ней. — Хотя, как я погляжу, судить — у тебя получается лучше всего. — Прекратите, — снова вмешался Алай. Его голос был твёрже. — Вы можете бросаться обвинениями, искать виноватых, но я взрослый. И мой выбор — это не результат заклинаний, манипуляций или каприза. Это моё чувство. Моё сердце. Озем выдохнул сквозь сжатые зубы и посмотрел на сына: — А если она уничтожит тебя, Алай? Не как враг, а просто своей сущностью. Ты ведь знаешь, её холод погубит тебя. Знаешь, чем всё может закончиться. Алай опустил глаза, но на миг. Затем спокойно посмотрел на отца: — Я знаю. И я готов к последствиям. Потому что с ней — я живу. А без неё — существую. На лице Сумерлы промелькнула боль. Она обернулась к Моране и тихо сказала, но в голосе всё ещё сквозила горечь: — Не верю я тебе. Не верю в твою любовь. Не верю, что ты способна её чувствовать. Тебе нравится власть. Нравится, что он у тебя. Вот и всё. Морана не отвела взгляда, но голос её вдруг стал тише. Без насмешки, но с ледяной уверенностью: — Ты можешь не верить. Это не изменит сути. Он выбрал меня. И я, несмотря на всё, выбрала его. Я не обязана вам нравиться. Но я здесь — не ради вашего одобрения, а ради него. Озем молчал, обдумывая каждое слово. Сумерла отвернулась, стискивая губы. В зале опять повисла тишина — глухая, полная сломанных ожиданий, непринятия и боли. Но в самой её середине — стояла незыблемая точка: выбор Алая. Он положил ладонь на руку Мораны, не спрашивая, не оправдываясь. Просто показывая — что они уже мы. Сумерла подняла голову, взгляд её был словно сталь, только холоднее. Морщины у глаз и уголков рта теперь стали глубже — не от возраста, а от ярости, сдерживаемой с невероятным трудом. — Моего благословения ты не получишь, — её голос прозвучал сухо, как треснувшая кость. — Ни за что. Я не благословлю этот союз, Алай. Не смогу смотреть, как мой сын отдаёт себя той, кто лишила нас покоя, мира, и… семьи. Алай отвёл взгляд, сжав губы. Ему было больно, но он уже не ожидал иного. Озем молча поднял руку, не давая супруге продолжать. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо: — И я не могу сказать, что рад этому решению. Ты ушёл, Алай. Мы долго тебя не видели. Очень долго. Ты не написал, не вернулся, не объяснил. А теперь приходишь… — он сделал паузу, устремляя тяжёлый взгляд на сына, — …да не просто так, а с невестой. И не с кем-то, а с той, с кем у нас — конфликт. Война, если говорить честно. Ты ставишь нас в глупое положение. Весь Долний мир знает об этом. Знает, кто такая Морана для нас, и кто ты. И теперь они увидят, что ты стоишь рядом с ней. Как с избранной. Как с будущей женой. Морана молчала, но в её глазах полыхнул холодный огонь. Она понимала, что происходит. Это не просто возмущение родителей. Это ещё и страх за власть, за лицо перед другими богами и духами Подземного царства. Для них этот союз — вызов. Почти оскорбление. Алай хотел было что-то ответить, но Озем вдруг откинулся назад и, нахмурившись, тихо спросил: — А что сказали Сварог и Лада? Эти имена сразу же наполнили воздух новым напряжением. Бог Огня и Богиня Весны. Их слово, особенно если это благословение, значили куда больше, чем просто мнение. Морана, до сих пор сидевшая молча, как хищная птица, медленно повернулась к Озему. Лицо её было спокойным, но за ним скрывался целый шторм. Слова она произнесла с той же отточенной чёткостью, с которой бросают меч в цель: — Они знают. Мы говорили с ними ещё до того, как сюда прийти. Отец выслушал Алая. И выслушал меня. Он видел, что это — не прихоть, не наваждение. А Матушка… — Морана вдруг чуть улыбнулась, но без издёвки, скорее задумчиво, — Матушка благословила нас первой. Сказала, что видит в нас росток весны даже в самой лютой зиме. И если даже смерть может научиться любви — значит, всё не зря. Сумерла едва заметно фыркнула, словно услышала невесть какую глупость. Она даже не удосужилась скрыть свою насмешку. — Сомневаюсь, — проговорила она ледяным тоном, — что Сварог дал своё благословение так просто. Не тот он бог, чтобы махнуть рукой и сказать: «Ах, любовь!» — она хмыкнула. — Я ведь слышала, как он грезил союзом своей дочери Мораны с Скрибогом. Мечтал связать Зиму с Ветром, старинные роды, древние силы... И что же теперь? Передумал? Вот так, внезапно? Её глаза уставились на Морану с открытым недоверием. — Мне просто не верится, что он так легко отказался от Скрибога. И ради кого? — она кивнула в сторону сына. — Ради тебя, Алай. Зная, кто ты и откуда. Зная, что ты наш. Слишком уж красиво звучит, чтобы быть правдой. Морана напряглась. Она даже не сразу ответила — просто сидела, сдерживая вспышку ярости, что взыграла в груди. Её кулаки сжались в складках тёмной ткани, ногти впились в ладони. В голове стучало: "Сколько можно… Сколько можно поминать этого Скрибога, как эталон, как высшую партию, словно я товар на божественном рынке!" Она уже хотела ответить резко — как холодный клинок, как снежный шквал — но Алай опередил её. — Бог Сварог не передумал сразу, — спокойно сказал он, — он слушал, долго и внимательно. Сначала был против. Очень. Но он понял. Понял меня. Принял… пусть не сразу, пусть с болью. Но он не стал сдерживать счастье своей дочери. Он не стал ставить условия. Он дал ей право выбора. Алай говорил тихо, но в его голосе было больше мужества, чем в криках. Он говорил как тот, кто стоял на своём и не свернул. Как тот, кто добился своего честно. Сумерла не ответила. Только метнула на него взгляд, полный упрёка, боли и… лёгкой зависти, быть может. Что сын вырос, что не поддался, что выбрал не их путь, не их волю. А тишина в зале снова затянулась, как пелена перед бурей. Морана тяжело выдохнула, опустив взгляд. Пальцы дрогнули, будто сдерживая рвущийся изнутри холод, но голос её остался твёрдым: — Я больше не хочу и не стану здесь сидеть, — сказала она медленно, чётко, каждое слово — как гвоздь в стену. — Если вы не хотите принимать меня — что ж, я не буду навязываться. Но терпеть оскорбления я больше не намерена. На этих словах она встала. Её шаги эхом отозвались в гулком зале, полные решимости и гордого достоинства. Алай тут же поднялся, шагнул к ней, коснулся её руки. — Морана… — прошептал он, — подожди… Но она не обернулась. Только качнула головой, даже не остановившись. Двери, ведущие к тёмным коридорам Подземного царства, растворились перед ней, и её фигура постепенно скрылась во мраке. Сумерла, словно выждав момент, пожала плечами и позволила себе едва заметную, удовлетворённую улыбку. Как будто победа была за ней. Будто всё встало на места. Она не произнесла ни слова, но её лицо говорило: «Вот и всё. Ушла. Так ей и надо.» И тогда Алай, всё ещё стоя, посмотрел на мать. В его глазах больше не было растерянности — только усталость, боль… и глубокое, горькое разочарование. — Мне жаль тебя, мама, — тихо сказал он. — Жаль, что ты так и не смогла принять мой выбор. Жаль, что ты больше беспокоишься о своём уязвлённом гордости, чем о счастье собственного сына. Он перевёл взгляд на отца: — Родители Мораны тоже были не в восторге, когда узнали. Они не любят вас. Они помнят старую вражду, помнят, как вы относились к ним, все ваши грехи и поступки знают. Но они смогли понять. Смогли принять. Ради неё. Потому что уважают её чувства. Он сделал шаг назад, словно отделяя себя от них, и посмотрел на мать с тихой болью: — А ты… — он покачал головой. — Всё, что ты сделала — это оскорбляла её. Раз за разом. Моё решение, мои чувства — тебе были не важны. Только твоя обида. Только твоя гордость. Сумерла резко вскочила, с шумом отодвинув кресло. — Я не ожидала, — закричала она, — что ты вот так, вот ТАК, предашь свою мать! Свою кровь! Свою семью! Выбрал её, Мора́ну! Богиню Зимы! Будто женщин в мире нет, будто ты не мог найти себе другую, достойную, нормальную! Что ты в ней вообще нашёл, Алай?! Почему она?! Озем попытался успокоить жену, схватив её за руку, но та отдёрнула и продолжила: — Эта ледяная ведьма закружила тебе голову, чтобы нас принизить, чтобы нас уничтожить! Ты ослеплён, ты не видишь этого! Она тебя использует! Но Алай не повысил голос. Он стоял, крепко, как скала, и его голос зазвучал ровно, но проникновенно: — Я выбрал её… потому что люблю. Потому что всегда любил. С самых юных лет. Ещё тогда, когда впервые увидел, как она идёт по заснеженным склонам, словно часть самого ветра… как в её глазах отражалось небо. Он замолчал на миг, делая вдох, словно собираясь с силами. — Я не просто выбрал её. Я всегда знал, что моё сердце принадлежит ей. В моём груди... — он приложил руку к груди, — живёт её сердце. Её голос, её дыхание. Там нет места для кого-то другого. Там только она. . Всегда была. Зал погрузился в тишину. Слова его эхом отразились от каменных сводов, будто само Подземное царство замерло, вслушиваясь. Озем ничего не сказал — только крепче сжал руку жены, чьё лицо исказилось от того, что она не могла ничего возразить. Алай же сделал шаг назад к дверям, туда, где исчезла Морана, и, не дожидаясь ни благословения, ни прощения, ушёл в темноту — за той, кто ждала его, и ради кого билось его сердце.

***

Алай догнал Морану на вершине древнего холма, где когда-то собирались духи стихий. Ветер трепал её чёрные как ночь волосы, а в глазах, направленных вдаль, отражалась тоска, похожая на застывший лёд. Она сидела молча, сжав колени, будто стараясь удержать в себе бурю чувств. Алай подошёл осторожно, будто боялся разрушить её хрупкое спокойствие. Ни слова. Просто сел рядом, молча обняв за плечи. Морана не посмотрела на него — будто её взгляд зацепился за горизонт и не желал возвращаться. Она дышала неровно, а пальцы крепко сжали подол платья. Он провёл рукой по её щеке, мягко, будто боясь потревожить что-то важное, затем коснулся её подбородка, осторожно повернул её лицо к себе. Морана не сопротивлялась, но и не сразу посмотрела ему в глаза. Тогда он поцеловал её в лоб — нежно, с любовью, в которой не было ни капли сомнений. — Не грусти, — тихо прошептал он, прижимаясь лбом к её виску. — Что бы ни было… я всё равно женюсь на тебе. Он отстранился, глядя ей в глаза. — Даже если весь мир встанет против тебя, Морана... я встану против мира. Но от тебя не отвернусь никогда. Ни за что. Морана долго смотрела на него. А потом, впервые за весь этот день, её губы дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке. Она скользнула рукой ему за спину и прижалась всем телом, уткнувшись в его грудь, будто ища там покой, которого её лишили. Он обнял её крепко, надёжно, как будто обещал: я рядом. Я здесь. И больше никогда тебя не отпущу. Ветер утих. Холм, окутанный звёздным небом, стал свидетелем не крика, не ссоры, не войны — а единения двух душ, решивших идти наперекор всему. Когда Алай слегка отстранился, собираясь коснуться губ Мораны поцелуем, ночная тишина вдруг была нарушена тяжёлыми шагами за спиной. Он замер. Морана напряглась, а затем раздался глубокий, усталый голос: — Я думал, найду вас здесь. Алай и Морана резко обернулись, смущённо и поспешно поднявшись на ноги. Сумеречный свет луны падал на суровое лицо Озема. Он выглядел уставшим, словно не только ночь, но и годы тяжели на его плечах. — Хотел поговорить… напоследок, — произнёс он, не приближаясь сразу. Его голос был сдержан, но не груб. Морана кивнула первой, сдержанно, но уверенно. Алай повторил её жест. Они были готовы выслушать. Озем прошёл вперёд, его шаги тихо глухо отдавались по каменной тропе холма. Он посмотрел на них, словно в последний раз пытался увидеть в их лицах что-то, что могло бы всё изменить. — Вы можете сколько угодно быть влюблёнными, — начал он, — но без благословения обеих сторон… без согласия родителей… ваш брак будет ничтожен. Формально — да. Но не перед богами. Не перед родами. Не перед историей. Алая кольнуло это «ничтожен», но он ничего не сказал. Вместо этого обменялся взглядом с Мораной. Оба прекрасно понимали, что отступать уже некуда. Их любовь — это не каприз, не бунт. Это выбор. Твёрдый и осознанный. — Что же нам делать? — спросил Алай. — Отказаться? Предать свои чувства? — Его голос был спокоен, но под ним пульсировала боль. — Мы любим друг друга, отец. Не потому что кому-то назло. Не ради власти, не ради выгоды. А потому что не можем иначе. Мы вместе — не потому что удобно. А потому что настоящие. Морана стояла рядом, высокая, прямая, словно ночь в человеческом обличье. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но внутри всё бурлило. Озем тяжело вздохнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе мелькнула усталость. — Я не стану врать. Ничего во мне не изменилось. Ни презрение к твоей родне, ни боль, ни старая ярость. Между нашими домами пролегла тень, и она не рассеется. Я не прощу. И ты это знаешь. Наступила пауза. — Но я также не хочу навредить тебе, сын, — продолжил он. — Раз уж ты решил... я даю своё благословение. Женитесь. Делайте как хотите. Мне уже… всё равно. Но знай: ты больше не цареевич Подземного царства. Ты ушёл с этой тропы сам. Алай слушал, не перебивая. Ни капли обиды не отразилось в его лице. Их с отцом всегда связывало нечто холодное, формальное, почти дипломатическое. Любовь между ними была сдержанной, почти невидимой. — Спасибо, — только и сказал он. Морана кивнула. Она не поблагодарила, не выказала ни радости, ни торжества. Только холодная, отчётливая фраза: — Не смейте больше подниматься на поверхность. И пусть ни один из ваших не ослушается моего приговора. Это — последнее предупреждение. Озем смерил её взглядом. Угроза была принята. Он ничего не ответил, только отвернулся и, не оборачиваясь, пошёл прочь, растворяясь в ночной темноте, как уходит тень вглубь земли. Они остались вдвоём. Тишина снова опустилась на холм. Тяжёлая, вязкая, но в ней больше не было безысходности. Только усталость. И надежда.