Всегда один

«Империя заботится о вас» — эта фраза вечно летала в голове у Келхуна. В чём вообще её смысл? Как же он её ненавидел. Ему иногда казалось, что он ненавидит её больше, чем самые несчастные жители павшей Империи. Когда кто-то говорил: «Так хорошо, что Империи больше нет», — он думал: разве она была такой плохой? Разве там было так плохо? Но как? Ну не могло же быть так, что никто не был счастлив. Что, ни один человек на опросах не говорил искренне? «Нет, я докажу, что это было правдой. Что кому-то нравилась Империя. Я докажу тебе, Рая... Я докажу себе», — постоянно повторял он про себя. Он даже собирал информацию, рассчитывал. И он рассчитал: там даже было 13,8001%. Но так ни разу и не решился сказать об этом Рае. Ведь знал, что она просто рассмеётся. Или... что-то попытается объяснить. Но зачем, если это нужно только ему? Ведь он знал — нет, хотел знать, — что всё это было не зря. Всё это было пустой тратой времени. С детства ему хотелось создать идеальный мир. Такой, чтобы все были счастливы. Ещё с 24 лет он ставил себя на второе место. Все решения он принимал, думая об Империи. Именно потому он думал... даже нет — больше всего он хотел, чтобы каждый житель Империи всегда ставил её выше всего. Ведь почему страдать должен только он? Родители... Они часто ссорились. Хоть с виду и казалось, что у них обычная, нормальная семья, но когда Ровоаму было 15, они начали жутко ссориться. Он ненавидел их ссоры, ненавидел этот дом, ненавидел весь этот чёртов мир. Когда на кухне слышались крики, он уходил на площадку, что была возле дома. В тот день только прошёл дождь, пахло приятно, буря эмоций постепенно сходила на нет. И тут, на его привычной лавочке, сидела девушка и старательно вытирала её от воды. Сев на уже сухое место, он начал смотреть куда-то вдаль, думая про этот мир. Почему всё так? Всё же почти хорошо, тогда что его так беспокоит? Почему? С каждой мыслью ему становилось всё труднее дышать. Отбросив эти мысли, он перешёл на расчёты, на математические задачи. И тут девушка, закончив вытирать скамейку, резко, но весело спросила: — Как тебя зовут? Я Лилия, — улыбка засияла на её лице. — Ровоам, — слегка удивившись, ответил он, продолжая смотреть вдаль. Интересно, почему идёт дождь? Почему лавочки, даже когда их протрёшь, остаются сырыми? Или облака — они напоминают мне слонов, котов, муравьёв... Почему именно таких животных? Как думаешь? А Ровоам... Разумеется, она знала ответы на большинство этих вопросов. Но услышать его ответ она хотела больше всего на свете. Знала, что он даст тот ответ, который она не ожидает услышать. — Насчёт дождя... Это испарение, как многие думают, и они правы. Хотя интересно то, что... — начал он долгую речь. Будущий учёный — она слушала его долго и пристально смотрела в его глаза, в которых был виден жуткий интерес. Именно такими она запомнит их навечно. Дни шли, они часто гуляли. Лучшего друга, чем она, он и представить не мог. Лилия очень много слушала и мало говорила — только задавала кучу вопросов. Вот прошёл год, потом два, и вот ему уже 18. А они всё встречаются на той же лавочке, где познакомились. Он думал, что будет дружить с ней вечно. Но почему в его жизни всегда есть это вечное «но»?..День, когда её волосы цвета заката развивались на ветру, был особенно прекрасным. Я знал — знал, что это наша последняя встреча. Ведь чем больше я погружался в Империю, тем яснее понимал: в этом мире не должно быть ничего, что удерживало бы меня, ничего, что заставляло бы сомневаться. Много, очень много сомнений летало у меня в голове. Я знал: если оставлю хоть что-то, что могу ценить… если оставлю её волосы, её глаза — цвета утренней росы, яркие, словно маленькие звёзды, напитанные болью, которую она утешала разговорами... Нет, даже монологами со мной. Руки, от прикосновения которых казалось, что пульс замедляется. Нежные веснушки, сочетающиеся с рекой, возле которой мы часто бывали. Теряя её — я терял опору. Но у меня и не должно было быть того, на что можно опереться. Как создать новый мир, когда всё ещё держишься за старый? Так я думал тогда. И — пожалел. Мне бы не хватило сил сказать ей всё в лицо, потому я оставил записку. До сих пор помню, как бумага шелестела. Как жгучие слёзы текли по лицу. Я мысленно заставлял себя перестать ныть. Но не мог. Ветер дул мне в лицо. Я вставил записку между досок скамейки — и ушёл, зная, что больше никогда не вернусь. Но то ли ветер был слишком сильным, то ли записка была плохо вставлена… а может, и то, и другое. И вот — упал клочок бумаги на лужу от недавнего дождя и исчез, унесённый волей ветра. Я не стал писать новую. Ушёл. Просто ушёл. Навсегда. После этого всё, как обычно, встало на свои места. Но однажды, когда мне всё же пришлось пройти по той злосчастной улице, которую я всегда обходил стороной, я мельком увидел её. Всё на той же лавочке. Всё с той же улыбкой. С теми счастливыми глазами. Но где-то там, в глубине, было нечто другое. Что-то странное, заставляющее тело дрожать. А всегда холодные руки казались закоченевшими. Пустота. Съедающая изнутри. Словно холодный огонь, распространяющийся с быстротой батрахотоксина по всему телу. Ему так хотелось побежать. Упасть на лавку. Остаться там — без Империи, без забот. Просто там. Просто дома. Навсегда.