Такие как ты…

Боль. Мне было больно от её движений — радостных, грустных, безразличных. От каждого её жеста. От всего, что делала моя любимая. Хотя называть её любимой — рай — мне всегда было тяжело. Когда я встретил её впервые, я был без ума. Я помню, как её халат развевался на ветру, как яркий голубой цвет подчёркивал её движения. Они были прекрасны. Но нет — не отточенные, как у меня, не выверенные до идеала. Её движения были как свободный, сильный ветер, который не признаёт границ. Её можно было сравнить с птицей, что точно знает, куда летит. Или с огнём, который горит, не угасая, всегда одинаково ярко. Но за этим восхищением незаметно пришли страх, боль, потерянность. Всё это она приносила мне. Я медленно, но верно начинал её ненавидеть. С ней всё было по-прежнему, она не менялась. Проблема была во мне. И вот снова... снова это чувство, давно знакомое. Мысль, от которой меня бросало в холод. Тот злосчастный момент, когда представление о её смерти начало приносить мне... удовольствие. Как бы я ни пытался бороться с этим, с моего лица не сходила улыбка. Так было и тогда — в тот первый раз, когда я её убил. Больше всего в жизни я боялся и... хотел её смерти. — Ты в последнее время так много улыбаешься, — как-то мимоходом заметила Рая. А в моей голове бушевал ураган. Одни и те же мысли вспыхивали в сознании с пугающей частотой: «Как же я хочу её смерти», «Надеюсь, завтра она исчезнет». Меня мутило от этих мыслей. Я словно без конца смотрел на её труп, и каждый раз от этого становилось всё противнее. Противно от Раи. Тошно от Рехобоама. Тошно от самого себя. Я ведь всё понимаю. Так почему? Почему я так хочу, чтобы всё было, как прежде? Чтобы вернулась Империя. Почему? И вот снова — меня тошнит. И в один особенно мерзкий день я вспомнил фразу, которую когда-то услышал. Тогда она казалась мне безумием. А теперь — стала болезненно понятной. Фраза одного гениального и сумасшедшего учёного. *** Красивая, с чёрными краями жёлтая табличка с сигаретой внутри и чистой тёмно-чёрной надписью «Не курить» висела возле балкона здания нашей компании, и вот, идя, я слышу не скрываемые шаги с лоджии. Я приостанавливаюсь, мои зрачки переводятся на источник звука — пластик не давал мне увидеть чётко, кто там стоит, однако долго догадываться не пришлось: раздался уже успевший меня достать знакомый голос. — Блять да зажгись ты уже, — Теннант. Я был не удавлен; когда я прислушался до своего уха, в самом деле дошёл звук зажигалки, которая, по очень приличным словам этого человека, никак не могла загореться. — Какой только пидор сделал эту ебаную зажигалку! — эти слова резали мои уши. Я никогда не любил, когда люди так говорят; да не то чтобы не любил — от такого словарного запаса мне хотелось взорваться. С каждым его словом мне казалось, что скоро я вырву ему язык. Он матерился с самого своего прихода; я намекал ему раз — двадцать, двадцать два раза, если быть точным. Он не стеснялся говорить так даже при мне. Я даже три раза говорил ему прямо, но он меня будто не слышал. Я хотел уже было пройти мимо, но не до пола — мои ноги сами начали вести меня назад. Чувство нарушения дисциплины, которую я создавал здесь с долгой, но до жути приятной скрупулёзностью, вызвало во мне прилив ярости. «Ну как я такой гениальный руководитель могу оставить это без внимания?» — засело словно маленькая, еле заметная иголочка, которая не приносила боли, пока мои режимы работы, которого все придерживаются по моему приказу, но только происходило что-то такое — она впивалась мне в мозг, доставляя мерзкую отдачу аж в кончиках пальцев, боль, которая буквально заставляла меня идти назад к этому... этому… молодому, хотя он и по многим причинам выглядел старше своих лет. Человека дверь балкона отрылась с негромким звуком; он не обратил на меня ни капли внимания. Меня это разозлило ещё больше. Стараясь держать серьёзное лицо, я подошёл к нему, специально делая свои шаги чуть громче обычного. Я грубо, но по-рабочему, стараясь не выходить за рамки, коснулся его плеча. — Зажглась? — его резкая, громкая, почти с криком фраза заставила мои плечи дернуться, а по шее пошёл слабый хруст. Но это было ещё не всё: видимо от радости этот долб... неблагоразумный индивид аж подпрыгнул и поднял руки так, что металлический конец зажигалки, ещё горячий от, слава богу, уже потухшего огня, прошёлся мне по лбу. Это было не боль — нет, дело совсем не в этом. Намного больнее было ощущать гнев, смешанный с отвращением: он был словно уксус в моём теле, а отвращение к тому, что своим поведением приносил мне Теннант, — прям как сода: с каждой ложкой, с каждой щепоткой казалось, сейчас вырвется наружу, как из банки. Я прикусил язык, чтобы успокоиться. Я должен был придерживаться рабочей этики. Если и сравнивать меня с банкой, то у меня есть крышка, и она закручена достаточно крепко, чтобы хоть что-то могло из неё вытечь. Я больше не ослаблю хватку. Я ещё раз с максимально возможной в данной ситуации решительностью коснулся его плеча. Теннант даже не стал одаривать меня своим взглядом, просто повернулся к окну балкона и с совершенно неуместным спокойствием, видимо от уже горящей сигареты, зрачками, казалось, сканировал уличные деревья. — Понимаете, какое это нарушение дисциплины? — мой монолог был долгим, он окутывал стены, близкие к школьной атмосфере, но биолог посреди комнаты словно пропускал это через себя, оставаясь в той же позе, лишь изредка движением руки убивая свои лёгкие. — Вы же понимаете, чем это для вас может кончиться? — а я всё продолжал про его неподобающее поведение. И тут он кинул окурок на пол и резко, как будто муху убить, кажется, навечно вытоптал его в балкон. — Знаешь, такие люди, как ты, либо уничтожают весь мир, либо убивают себя. *** Холодно. Очень холодно в теле, в мыслях, и так всегда. Чёткий поток мыслей теперь стал ледяным: они бегали назад — вперёд в попытках согреться, исчезали за домами или любыми другими местами, где было тепло, суетились, засовывали руки в рукава, как, думаю, любой делал в детстве, лишь бы согреться. Вот только проблема в одном — мне было жарко: на дворе стоял июль. Всё это глупость. Я же во благо... он пошутил, это чья-то цитата. Да-да-да... он про идиот — мысли врезались в мой щит, в моё мировоззрение, и казалось, сейчас треснёт, и все давно забытые чувства выльются на меня: вся жестокость, все ошибки. Нет, нет, нет — не сегодня. *** На часах было девять, палец уже порядком уставший, всё равно быстро нашёл нужную клавишу, и вот дописан 313-й абзац. Ведь лучший способ сбежать от мыслей — это работа. Будущий злодей расхаживал в игривой манере по комнате, что-то мне говорил про моё неправильное видение науки. Не подумайте, я слушал, просто не считал слова человека с синяками под глазами, казалось, до губ чем-то важным. Эдмунд Теннант: я всегда считал его странным — капилляр постоянно красный, даже бордовый, больше похожий на луну в затмении. Мне казалось, что скоро они заполнят его глаза навсегда, совсем перекроют карий. Он был самым мерзким коллегой, с которым я когда-либо работал, но сейчас понимаю, что во многом он был прав. В детстве моим любимым занятием было просматривать всякие передачи и программы про экстрасенсов, фиксировать в них логические противоречия, разбирать об этом всё вокруг. Тогда я ощущал себя гением больше, чем за всю последовавшую жизнь. Так вот, было удивительно, что его ни разу туда не пригласили.