Часть 1

Театр с актёрами - смертными, зрителями в виде богов и объемными камеры, расставленные во всех углах зала. Огромного хола, с чёрными высокими стенами с картинами и балконами,с чёрными силуэтами и черным, длинным и истоптанным ковром, полностью потерявший краски. Он кряхтит от иного прикосновения, и пытается увернулся, ускользнуть, сгибается и комкается, но все тщетно, ведь широкая подошва с налипшим снегом, в перемешку с грязью и чем-то иным, вытирает об тебя обувь и идет дальше. Садится на дряхлые ,черные сиденья, которые провалится готовы. Деревянные, влажные и слегка сладкие. Они стоят, наблюдают за спектаклем на протяжении всей жизни, какова составляет ÑE£CE¦Œ‹Í.È4ahÁèÁhÃèÂÐ. И они готовы дальше продолжать свое никчёмное существование, наблюдать уже в 10100010 010 001 1011 раз представление и развивать рты в зевке, но некоторые прогибаются и ломаются с диким треском, разносящимся на все помещение, а после следует крик. Мясо.. Свежее.. На пол - черный, падает капля. И она уже иная. Она - Красная. Единственное красное, что есть тут. Но так лишь может показаться. Свет прожекторов - не черный, устремлён на сцену, на которых располагается красное полотно. Красное, тугое, плотное и в пятнах. И оно готово начать спектакль, наблюдая за новой жертвой ленивого сидения, пока высшие не удосужились даже глянуть на того, кто издал звук. Все внимание туда, где сейчас раскрывают руки шторы, занавески и принимающие аплодисменты публики. Этот сценарий они планировали долго, этот сценарий пылился много лет и был забыт, отброшен, стерт, но воскрешён и обмыт Священной водой, дабы показать конец истории, кою никто не смог лицезреть из сидящих на живых капканах. Они не знают про кого история, они не знают кто этот человек, но он готов морду разбить им лишь за единое упоминание имени или мысли в дурном свете. Ка-ви-нски. Речь о тебе, красавец. Не прячься, выйди на свет и откро- Бам Бам Бам. На сцене непринужденно, вальяжно оказывается он. В руках пистолет, глаза холодно прожигают тело очередного убитого по судьбе человека и нужда была такова. Жажда пули вырваться из дула и промчаться точно сквозь голову, пока другая пинает её и молит быть в сердце, а третья за компанию - рядом. Единственное оправдание на очередную смерть для самого себя. Клялся, раскаивался и ползал на коленях ради прощения и уже забросил дело давно, слишком давно, чтобы помнить, но сны никогда не дают покоя. Бывших наблюдателей не бывает. Бывших убийц не существует. Бывших предателей нет. Бывших пуль в магазине тоже. Вдыхает запах старой квартиры, душного воздуха с дорогими, приторными духами и свечками с ванилью. Ему всегда нравилась ваниль, а теперь от неё тошнит, но держит, потому что ваниль нравилась ему раньше, до роли наблюдателя. И знает, что её присутствие не поможет, но так легче. Легче и от кипятка, пролитого мимо кружки и попавшего на кожу, легче от лезвия бритвы от неосторожного бритья, легче от завязывания узлов на тугих канатах, легче от перебирания книг на глупой полке, легче от осколков вина на языке. И убеждает, пытается и дышит. Туго вдыхает, осторожно и медленно. Ждет, пока дым осядет в лёгких, подержится, отдохнет, потеряется, приживется и выдыхает, от чего мелкие когти впиваются в легкие и тащат наружу, но сил нет. Ни у кого. Ни у сигарного выдоха, ни у лёгких, чтобы подняться, ни у Винса, чтобы опустить. Отпустить. Выбросить. Бросить. Потому просто роняет, топчет и забывает. Сегодня. Пока что. Отодвигает красные шторы, проходит в жаркую, спертую комнату, ложится на черный дорогущий диван и ощущает на языке укол, порез, ледяное и тёплое. Сглатывает, пока тонкая бордовая струйка бежит по щеке и откидывает голову, разгрызая горлышко бутылки. Сколько она стоит тут, около стола, открытая и побитая? Неважно. Алкоголь забродивший, а забродивший алкоголь - сок. А сок вкусный, приятный, притягивающий. И кусок хочется сплюнуть вместе со слюной, вместе с красными каплями и продолжить наслаждаться, но начинает захлебываться и издавать кряхтение, булькающие звуки и чувствует, как стекло режет небо, десна, кожу, зубы гортань и ловит, придерживая и наконец переворачивается, широко раскрывая рот, пока часть бутылки со звоном падает на пол - конкретно белый пол. И сидит так ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Кап, кап, кап. Как. Так. Ладно. Кап. Красное. Нечто, оно странное. По языку, вместе со слюной падает на пол. Сердце боится крови, боится боли, потому прикусывает губу чтобы не видеть. Винс ждет. Себя. Внутренняя противоречивость, не иначе. А сквозь зажатое все равно протекает и ладно. Прохладно. Ужасный юмор. Знаю. Спасибо. Идет по снегу. Хрустит под ногами непринужденно, ломает кости маленьким снежинкам, которые от холода дрожат, рядом друг с другом держатся и хватаются лапками. Зубки стучат, слышно... Но не Винсу. Ни единый человек в этом мире, в этой Вселенной никогда не узнает, почему они боятся холода и никогда не поймут, почему не кричат , когда ломают полностью. Никогда не постигнут тайны и не взглянут за ширму таинственного, секретного.... Такого безграничного и убогого. Кавински последний. Он всегда последний. И сейчас последний нашёл проблему, которую знал, чувствовал, ощущал и всем нутром чуял. И это даже не догадка, нет, это знание. Та поломка под капотом резко остановившийся машины. В лесу. В снегопад. Пока ветер небрежно разбрасывает соломенные волосы в разные стороны и лижет щеки колючим языком. Сухо.. И сухо на губах. Он пытался следить, ему говорили, но он не слушал. Никого не слушал кроме тех мразей, дававшие поручения. Единственные, кто мог заставить его что-то делать и он сопротивлялся. Правда.. ! Пытался. Не получилось. Раз за разом, труп за трупом, пуля за пулей и красная кровь под ногами, на губах. Потресканных, пустынных, покрытых корочкой мертвой кожи и такие острые, что даже язык не понимает, где зубы, а где мягкая губа. Должна была быть. Легче импланты новые купить, чем пытаться что-то с ними сделать. Ведь так же стоит купить новую машину, сменить, оставить тут, в лесу, бросить и отправится. И капот все поднят, ветер покачивает, а Винс жмет плечами. Вздыхает обреченно пар и захлопывает. Машина не его, она уже природы и делать ничего не собирается. Уходит и слышит лишь треск косточек мелких льдинок, но не обращает внимания на них, ведь сам уже пошёл по швам. Хрящи звонко хрустят и суставы ржавеют. Стоит заменить на новые детали, но отказывает. Нет смысла, нет необходимости, нет новых. Подходящих. Ладно. Запускает руку в карман и щупает, осматривается, словно в первый раз. Фантик, салфетка, наркота. В другом болтик, щепки, смазка. Красное. Мерзкое, неприятное, ужасное и отвратительное. Морщится, хотя куда ещё хуже и вытягивает, вытирая ногти о белую стену этого мира и не желает смотреть. Кусается, ощущает трещину на губе и вдыхает. Осторожно, несильно и дует. Капля в дребезги о перхоть, а она утопает. В крови. Не молвит не слова. Так и Винс, идет домой, пока отчаянно метель пытается повалить с ног. Холодные подруги на лице, вгрызаются, щипают, а после убиваются самостоятельно, поняв безысходность и проигрыш. Они всегда ставят всю свою жизнь, а после умирают, когда не получается оправдать ожидания. Неважно чьи. Свои, чужие. У них на кону - они. Существование. И никогда у них не получается оправдаться, ведь солнце слизывает солоноватость вместе с грязью и мусором, разводами и слякотью. Понимает, что никакой снежинке не скрыться и всем суждено превратиться в нечто, что позже испарится и поднимается вверх. Это их смерть. А смерть людей..... когда не могут оправдать свои мечты и действия. Когда понимают, что дела были сделаны напрасно и страдания зря. Снежинки. Понимание в сознание, оно в туман, а Винс в окно. Своё окно. Без разума, чувств, ощущением, эмоций, запахов и вкусов. Оно ледяное и тихое, странное и готовое утянуть туда, где не был и осознание полностью меняет представление об этом месте. Нельзя знать, что оно есть, нельзя понимать, что оно существует и нельзя слышать. Ещё одно нарушение себя и своих стен, представлений. Желания вырываются наружу, но держится. Настолько долго, насколько может. И вздрагивает от отдавшего в руке. Глядит удивленно и отпускает пистолет, с грохотом упавший на землю. Сырую, не живую, мертвую. Пуля хохочет в шее и отодвигается, позволяя красному пролиться. На белое, пустое, бездушное и молчащее. Винс провожает тело животного взглядом, скользит натянуто и почти привязано, а ноги идут дальше, не видя камня пред собой. На красном уже красное политое красным и светло-черное в темно-белом сидит осторожно, слизывая рану пилой без шипов, пока он лишь шипит. Кости сломались и застыли, а разбитый нос все пухнет и краснеет . Не потому что это кровь и сломанный о лёд нос от этого вздувается. Нет. Потому что он - красный. И это даже не про мясо. Не про органы, не про биологическое строение и его живость. Он сам по себе ужасен. Отвратителен. Так же отвратителен, как быстрые попытки встать и снова получает по больному. Капает. Кап, кап, кап.. Слишком много красного в нём, избыток, стоит избавится.. По этому рвёт с себя кулон, медальон.. Хуй знает кто это, купил подороже, когда пьяным был, а сейчас плевать. Отбрасывает. Оно - такого же цвета, как и его душа. Такая же. И подбитые очки в дребезги в ладонях. Осколки в них. Избыток красного. И непонятно, где остатки украшения, а где проткнута кожа. Все смешалось. Куртка теперь.. Там же. Поднимается и уходит как не в чем не бывало. Оставил все на том месте. Месте, где море бордового и металлического, тёплого и холодного, острого и приятного. А метель.. А войд...а окно.. А Винс. Запирается в доме. Тупом доме. Ужасном доме. Дорогом доме с дорогим владельцем и дорогим мусором. Можно было сказать это одним словом. Последним. Как Винс. Он подходит к столу, проводит по нему и снова бутылка. Щупает языком все ранки, которые успел изучить и посчитать. Тринадцать раз, тринадцать ранок, тринадцать раз чешется и зудит, тринадцать раз разрывал себе рот, дабы просунуть пальцы и провести грязными от работы с машиной ногтями. Чтобы вдохнуть привкус солёности и горького на нёбе. Три раза просил Калеба помочь и три раза старался не поднимать взгляд, вбирать больше и сглатывать. И проходило. Только с Калебом. У Калеба. Не у Винса. Ладно. И Он никогда не верил в Бога, богинь, тупых Аллу и Терру и прочей брехни. всяких Библий, Евангелие, различных святых апостолов и епископов, что просвещают и дают новую надежду на очищение. Словно очищение от всякого инородного и дурного, от греха людского и богохульства, что ненароков вселяется в души непокорных и заседает до самой смерти и старости. Оно - то что выгоняют всей церковью из тела плеченного и делают вид, что изгнали. Они добро улыбаются в лицо, нагло забирают деньги и отпускают, в спину пожелав самых наилучших. Самовнушение меняет мир и кажется, словно он - самое что ни на есть чудо и рай на земле. Бездомные, вандалы, работяги, налоги, драки, казино, продажа запрещённого - святыня в лучшем происхождении и примкнешь, ничего не случится, ведь все же в альт-сити хотят в церковь, верно? Все ходят на просвещение и все заслуживают прощения. Вот и Винс, сидя на коленях, в белых одеялах, мягких, словно снег, но теплых, как пески. Сидит на мраморе и складывает руки друг к другу, а к пальцам приставляет лоб, шепча неразборчивое. Даже для него самого. Старается не дышать и даже когда пытается, понимает, что в комнате просто нет воздуха. Нужно заканчивать... Заканчивать.. Пока запястья цепляют оковы и не заводят за спину, а по груди бьют ногой, выдавливая последний воздух. И красные глаза наверх, к свету.. Но не к тому свету, который хотел бы лицезреть, ведь он никогда не был настоящим. Лишь иллюзия под маской, а на деле настоящая тьма с тёмными глазами и чёрным сердцем. Инспектор небрежно хватает того за волосы и оттягивает прямо заглядывая в ядрено красные очи, кои никогда не видел из-за очков. Он собственно и не видел никогда этого лица, а лишь изредка поглядывал, но не всматривался. Сжимает локоны сильнее и ждет. Ждет скорее того, что скажет Винс, как будет жаловаться и каким оскорблением осадит. А тот лишь задыхается, но не отводит взгляд и сидит смирно. Войд не хочет, чтобы Винс нарушал правило, ведь тогда будет наказание. Войд добрый, войд не обидит и поглядит по голове, похвалит и швырнет в грязь лицом, наступит сверху и промажет по спине грязными ботинками. Посмеется и скажет, какой ты неаккуратный. Винс хочет нарушить правило и вдыхает. Правило империи:" не дышать после смерти". Для войда он давно мёртв. Уже. Он умер на глазах, ибо его единственной жизнью была роль наблюдателя, а сейчас она растоптана. Уничтожена, как и само существование Кавински. Наблюдатели знают себе цену и не подчиняются никому, поэтому Винс получает задание от империи и идёт выполнять. Наказание - стирание. Сколько стираний у него было, если его номер I-640-SWt ..? Вероятно ноль, верно? Да-да, все правильно. Вот и прекрасно. Прекрасная работа, прекрасный труп и прекрасная пуля. Прекрасный пистолет, прекрасное красное и идеальный мир! Только для игры войда. Он уже должен заметить, что на Винса не действует стирание.. Не действует ничего и он готов был сам подставится от устройство, лишь бы стерли память, стерли все в его сознании и он просто молча продолжал работать, а не осознавать свою жизнь и не замаливать грехи у тех, в кого не верит. Обречено и долго ждал свой кончины самостоятельно и ждал несчастного случая, ждал всего "благоприятного" в жизни, но лишь пожимал плечами, когда очередная балка упала рядом с ним. Он ведь все рассчитал, все знал и когда ехал с Калебом, специально повернул не так, специально не нажал на тормоз, но верный секретарь вырулил все, даже на соседнем сидении, а после отчитывал смеющегося от горя наблюдателя, что просто хотел сдохнуть нахуй и утянуть с собой хотя бы кого-то. Чтобы сидеть там, где-то на небесах с кем то, а не в одиночку блуждать по светлым коридорам. И да, он никогда не верил ни в рай, ни в ад. Он попал бы в место, где жутко тихо и запредельно больно. Больно от осознания, что красные глаза смотрят в такие же напротив и искажают реальность. Смотришь вправо, такое же, смотришь влево, там же. Смотришь в себя. ВСЕ БЛЯТЬ КРАСНОЕ, ГДЕ СУКА СПРЯТАТЬСЯ?! Закрываешь глаза и понимаешь, что все равно ебаный свет проникает сквозь веки и вырабатывает мелатонин. Красный свет. Замри и не двигайся. Единственное, что может помочь, это..... Оказывается там, где не должен был и ведёт за руку того, кого лучше забыть. Они сидят осторожно, смирно и боятся сделать - #### Калеб откр##### торт "####### ######" и предлагает Винсу. Тот говорит, что это его любимый #### и сог####ется. Чувствует вкус горя и слез на языке, чувствует боль и приторную ложь. Свою ложь, ведь #### ####### ## ### ####### . Калеб смеется. Кавински бухает. Кавински смеется вместе с Калебом. Калеб пьет. Они счастливы, пока спидометр показывает 160. И счастлив столб, который блондин поклялся проехать, но вновь осел в оковы и разбил божественную силу в дребезги, пока в салоне чувствуется запах дыма, алкоголя, сигарет, красного и торта. Так же разбил и осколки сна, что казались спасением от бед и спешно хватает их мокрыми от вина руками, цепляет в мозг и вдалбливает в грудь, но лишь кашляет и морщится от разлитого в кровати. Кавински никогда не хотел записывать ничего в дневник. Никогда не хотел вести его и считал это дело просто пустой тратой времени, когда все твои секреты и потаенные желания лежат в одной из книжек, которую кто угодно может взять, прочитать и угнетать тебя всю оставшуюся жизнь, тыкая пальцем. Хаха, ты хотел стать нормальным человеком без роли наблюдателя? Забавный ты, ведь все хотели бы быть на твоем месте, а ты не ценишь то, что тебе подарили. Эгоист. И когда записывал очередной день, понимал, что солнца не будет следующие три дня, погода не будет теплой, а снежинки продолжат резать сухое лицо. Когда записал ### день и перечитал прошлую запись, понял, что даже после стирания, жизнь у него остается такой же.. Запись: ##2 дня Сегодня я убил одного из бесящих меня человека, который всегда отшивался рядом с.. Э.. Секунду, посмотрю прошлую запись. Вспомнил. Мастерской. Там я оказывается ремонтирую машины.. Удивительно. Запись: ##8 день: Тупая мастерская, тупые люди, тупые работники. Я не помню даже как зовут того долбаеба, который уволился, когда у нас было много работы! Слишком много! Это был полнейший пиздец.. Так ещё и этот войд, просто.. ХОЧУ СДОХНУТЬ НАХУЙ Мозолистые пальцы на строки, проводят аккуратно и как раз по тем зачеркнутым словам. Слегка наклоняет голову и переворачивает страницу. Запись ### я не помню какой день. Сегодняшняя работа была превосходной. Я выполнил три поручений Войда и даже успел сходить в бар. Повезло мне все-таки с жизнью, потом перечитаю дневник. И зачем я только завёл его, в жизни и так все хорошо! А на листке... Красные пятна. Следующая страница. ?#:> деньь Оно меня преследует. Я выкинул все это, но оно появляется. Оно убивает меня и я хочу избавится. Оно прямо сейчас смотрит на меня и ждет.. Я не могу, я схожу с ума.. Мне нужны журналы по завязыванию верёвок.. В кротчайшие сроки Запись #32 день Сегодня меня походу стерли, ведь перечитав прошлую запись.. Кто такой Хэнк? Кто такой Джеффри..? Кто такой Калеб? Захлопывает в твердом переплете книгу и обращает внимание, что.. Обложка - Красная. Шторы красные, разлитое на красном ковре Вино тоже красное. И очки, лежавшие на столе тоже красные. Как? Они ведь.. Он ведь писал, что их.. И только сейчас понимает, что именно не давало ему.. Жить. Пыльный и затхлый черный пакет вбирает в себя больше. Широко раскрывает рот и жрет все, что впихнет Винс. Красные шторы с петель срываются несколькими рывками, пока осколки бутылки, вместе с её содержимым лежат на ковре, а тот позже в пакете. Шторы с ним. На улице ночь. Лишь яркие огоньки способны лицезреть неизбежное. То, что никогда не забыто и будет заснято на множеств камер, расставленных на потертых стенах театра. А на сцене - зеркало. Зеркало, в которое Винс смотрит неотрывно, ведь понимает, что вынес из дома не все. Не все красное запечатал в чёрном измерении с тёмными стенами, к которым прилипло - мерзкое и неприятное. Очи взирают сами в себя и жаждут. Он словно бык, готовый набросится на ярый свет. Собственных глаз. Он никогда не знал, что они таковы. Когда он в последний раз вообще смотрел на себя. Ну и уродец. Согласен. Первое, что попадается под руку - отвертка. Похуй, сгодится. И он мог бы просто одеть линзы или купить импланты.. Но как сказал.. Нет нужных, нет подходящих и нет необходимости. Нет денег. Недостаточность средств? Когда такое вообще было? Не знаю, похоже сегодня. Стоит записать в дневнике. О, точно. Он ведь красный. Значит запишу, а потом выброшу. Ауч, что это? Осколок? Видимо не все убрал. Ахр, да кто тут вообще стул поставил?! И где эта ручка!? Где дневник? А, вроде нашёл.. Ага.. А писать...? Это ручка? Видимо, да.. Может это не дневник? Он не похож на него.. Ладно, плевать. И где тот стул, когда он так нужен? Я не изучаю свою квартиру, что это?! Где?.. А.. ДА КАКОГО Я ТАКОЙ НИЗКИЙ?! Проведет по старой деревяшке и поднимает, поставит там, где надо. Где должно было быть. Он так думает. Поднимается, пока конструкция шатается, но он не видит. Он не чувствует. Руки - к свету, оно - то что ему надо, то что спасение, а не под маской тёмного и безразличного. Оно притягивает и призывает завязать так, как надо. Как умеет, как учился бы снова, но не научится. Он знает и делает, потому продевает голову туда, от куда выхода нет. Это поездка в один конец и сам уже понял, что дороги назад нет. Выдыхает и делает все так, как планировал. Все так, как должно было быть.