Навязчивые мысли и будущие проблемы

*Звонок прозвенел, прорезав тишину коротким, резким дребезгом. Учительница вышла из класса первой, не задержав взгляда ни на одном из учеников. Шум поднялся почти сразу: кто-то отодвинул стул со скрипом, кто-то хлопнул по парте, кто-то начал смеяться громко и резко, как будто только и ждал, чтобы урок закончился. Антон остался сидеть. Он слегка ссутулился, будто боялся стать выше уровня парт, и смотрел в одну точку на выцветшей школьной стене. Воздух в классе был спертым, тёплым — слишком тёплым. От резкого перепада после улицы голова будто наливалась тяжестью, а ворот рубашки под свитером неприятно прилипал к шее. Никто не подошёл. Никто ничего не спросил. От Кати — ни звука, ни взгляда, ни колкой фразы. Только её пустое место у окна. Антон мельком глянул туда, словно для убедительности — да, её нет. Он даже не сразу понял, что именно в этом отсутствии было странное ощущение: будто убрали якорь, привычный раздражитель. Без неё класс не стал добрее, но стал тише. Он мог бы облегчённо вздохнуть… если бы не дрожь в груди. Антон посмотрел на своих одноклассников. Они были как обычно. Живые, подвижные, громкие — чужие. Казалось, он смотрит на них сквозь стекло: их мир — по ту сторону, его — здесь, в отсеке на задней парте. Он дотронулся до края стола, ногтем провёл по царапине, оставленной, наверное, ещё кем-то до него. Стук в окно. Какой-то мальчишка снаружи хлопнул снежком в стекло и убежал. В классе кто-то засмеялся. И в этом смехе не было ничего личного, просто день шёл своим чередом, а Антон — всё так же один. Но уже без Кати. И, почему-то, это ощущалось особенно остро.* *Нельзя так. Антон мотнул головой, будто хотел встряхнуть себя изнутри. Мысли о Кате… зачем они вообще всплывают? Особенно сейчас. Она ведь даже не пришла сегодня. И что? Её нет — а она всё равно в голове. – "Тупо." – Он глубоко выдохнул, потер виски, закрыл глаза на секунду. А потом — как током ударило: –"Блядь. Алгебра..." По расписанию — как раз сейчас. И он не сделал домашку. Вообще. Ни строчки. Ни одной грёбаной задачи. В груди защемило. Даже не из-за двойки. А от самой ситуации — когда ты и так на грани, а тут ещё и училка по алгебре, у которой терпения — как у разряженного телефона. Антон резко поднялся, будто опомнился от сна. В классе уже почти никого не было — все ушли в коридор. Кто смеяться, кто булку жевать, кто просто поболтать. А он стоял один, держась за край парты, как будто боялся упасть назад. В голове медленно, но ясно развернулась картина: как она войдёт, упрётся в журнал, поднимет глаза — и всё. Тебя вызовут. К доске. А ты как дебил. С пустыми руками и этим ебаным синяком, который никуда не делся. Он втянул воздух сквозь зубы. — "Ладно," — сказал он себе. — "Просто не подставляться. Просто не выделяться. Просто пережить." – И сел обратно. До звонка оставалось меньше двух минут.* *– "Так. Ещё есть время." Антон быстро достал тетрадь из рюкзака, разложил её на парте. Лист дрожал немного — от нервов или от того, что руки всё ещё не до конца проснулись. Карандаш в зубах, взгляд рыщет по строчкам в учебнике. Он пролистал до нужной страницы — параграф 18, задачи с четвёртой по девятую. – "Господи, кто вообще решает с четвёртой?" – Иногда он просто списывал у Бяши, или максимум у Ромы, если тот был в настроении. Мозг, к счастью, зацепился за что-то знакомое — формулы, которые он вчера всё-таки краем глаза видел. – "Крень, скобки, сумма квадратов… ладно, неважно. Примерно так, как делают умные." Он начал писать быстро, без уверенности, но и без полной паники. Пусть ответы будут кривые, пусть даже половина с ошибками — главное, чтоб лист был не пустой. А там, глядишь, не вызовут. Или просто отбрешется, мол, «забыл тетрадь, но делал». Это лучше, чем сказать «не делал». Потому что второе — это билет на вылет. Сразу на доску, сразу под прицел. – "Чёрт. Осталась минута." Он резко поднял глаза. За окнами всё ещё серо, как будто утро никак не могло родиться. А в классе начинали возвращаться первые ученики — шумные, пахнущие коридором, кто с печеньем, кто с учебником. Антон снова уткнулся в тетрадь. Почти всё. Почерк скакал, как будто писал не человек, а испуганная ворона. Но хоть что-то — лучше, чем ничего. «Готово… Почти.» И в этот момент прозвенел звонок. Всё. Он бросил карандаш и сел ровно, закрыв тетрадь ладонью. Дверь открылась, и в класс вошла учительница.* *Лилия Павловна вошла в класс с таким видом, будто в коридоре шёл ледяной дождь. Её пальцы ещё не успели согреться, волосы на висках прилипли к лицу, и глаза были уставшие, будто она ночевала не дома, а в учительской. — "Так… садимся, молча," — устало бросила она и захлопнула журнал о краешек стола. — "Кто не сделал домашку — у вас будет шанс подумать о жизни после контрольной. Остальные — откройте тетради." Антон на миг затаил дыхание. Она не смотрела в его сторону. Совсем. Даже не искала глазами нарушителей. Начала что-то объяснять у доски — размеренно, будто по инерции. Кого-то вызвала, кого-то спросила. Но не его. Он проскочил. В этот раз. И всё равно — будто внутри что-то сжалось. Противно. Он не радовался. Не совсем. Просто… почувствовал, как тревога слегка ослабила хватку, отпустила, оставив пустоту. Пока рядом кто-то шептался, Антон сидел, не двигаясь, с полуоткрытым ртом, смотрел в учебник, а видел — туман. Сегодня повезло. Но ведь не каждый раз будет везти. Антон подпер щёку ладонью, уставившись в пустую клетчатую страницу. Урок шёл своим чередом — Лилия Павловна объясняла формулы, чертила что-то на доске, а он едва различал её голос сквозь ватную пелену собственной рассеянности. Ручка в пальцах скользила по бумаге будто сама собой. Без всякой цели, без смысла — просто чтобы не сидеть без дела. Клетка за клеткой, линия за линией... Сначала — что-то вроде уха. Потом округлый овал — голова. Два больших глаза, чуть преувеличенных, как в детских мультиках. И хвостики — два тонких, одинаковых пучка, свисающие с боков. Он моргнул и чуть наклонил голову. Это была Оля. Маленькая, в своей розовой кофте с заячьими ушами, в тапочках, которые всё время терялись где-то под кроватью. Она получилась почти карикатурной, как с детской открытки, но Антон вдруг заметил — усмехнулся. Не грустно. Не весело. Просто... странно. Он не думал о ней весь день. А теперь — вот. Сидит тут, в углу его тетради, улыбается нарисованной улыбкой. На секунду захотелось оказаться дома. Нет, не чтобы сбежать. Просто... услышать, как Оля что-то рассказывает вслух игрушке, или как топает в кухню за конфетой, думая, что он не слышит. Он обвёл рисунок ручкой по контуру, сделал ей бантик. И остановился. Потом перевернул страницу. Вскоре снова заговорила Лилия Павловна, но строчки на доске всё ещё не могли вытеснить из головы этот тихий, тёплый образ.* *Сложно было признать самому себе: ему вдруг стало тепло от мысли об Оле, о её нескладной болтовне и том, как она вечно приносила ему какие-то бумажные "письма", где был нарисован он — то с крыльями, то с мечом, то с улыбкой до ушей. Всё это казалось глупым. Но… настоящим. Странное чувство. Он ведь не отсюда. Родился в Москве. Там прошли почти все его детские годы — с высокими домами, с шумом машин за окном, с лифтами, которые застревали между этажами. Но... он не скучал по Москве. Не вспоминал её запах, улицы, даже свою старую комнату. А по дому — здесь, в этом тихом захолустье, — скучал. По Оле. По тому, как пахнет кухня по утрам. По скрипу дверей. По мягкой, почти незаметной тишине, которая заполняла вечер. Это было неожиданно. Почти неправильно. Он даже немного нахмурился. — "Чё за фигня?.." — пробормотал он под нос, быстро взглянув на Лилию Павловну — та что-то объясняла у доски. Почему здесь — стало хоть немного "домом"? Он не знал. Но уже не мог сказать, что ему всё равно.* *Звонок раздался резко, почти болезненно. Не как облегчение — как щелчок по нервам. Антон вздрогнул, будто выдернули из сна, и в ту же секунду начал складывать тетрадь, ручку, книжку, даже не глядя — на автомате. Он чувствовал, как тело само просится на выход: хватит сидеть, хватит слушать, хватит вариться в этом медленно тлеющем напряжении. Шум в классе поднимался быстро — сдержанные разговоры, скрип стульев, чей-то смех, — но Антон не задерживался ни на секунду. Он поднялся, будто его толкнуло сзади, и вышел в коридор одним из первых, даже не попрощавшись взглядом ни с кем. Воздух в коридоре показался чуть свежее — или это он себе так придумал. Главное, что здесь не было её — Лилии Павловны, и пока никто не пытался о чём-то заговорить. Он шагал по пустоватому ещё коридору, почти ускоряясь, будто надеясь убежать от чего-то — от скуки, от себя, от образа, нарисованного в тетради. В школе было жарко — неуютно, душно, как в оранжерее, где вместо цветов растут уставшие подростки. Отопление, как всегда зимой, работало «на всю катушку» — трубы вдоль стен шумели и стонали, будто перегревались от собственного усердия. От них исходило густое тепло, которое не грело, а усыпляло, расплавляло мысли, превращая воздух в вату. У многих одноклассников лица были покрасневшими, у кого-то слегка запотели очки, а несколько человек прямо на уроке расстегнули кофты или сняли свитера. И всё равно было жарко — особенно Антону, который с самого утра так и не до конца пришёл в себя. Даже в коридоре, где хоть немного гулял сквозняк, тепло не спадало — тяжёлое, липкое, невыносимое. Хотелось открыть окна, выломать рамы, вдохнуть ледяной воздух с улицы прямо грудью, как удар. Но вместо этого — шаг за шагом по коридору, среди прогретых стен, глухих голосов и мягкого гула, от которого только сильнее пульсировала голова.* *Антон знал, куда идти — туда, где можно хотя бы немного дышать. На третьем этаже, в конце дальнего коридора, у старого лестничного пролёта, всегда было чуть прохладнее. Там давно не чинили раму, и одно из окон открывалось туго, но не до конца закрывалось. Его никто не трогал — и завуч, и дежурные привыкли, что тут тянет. Никому не было дела, кроме тех, кому нужна была передышка от тепловой духоты школы. Антон свернул туда, не спеша, будто случайно. Хотя сам точно знал — это не случай. Это спасение. Когда он вышел в угол коридора, воздух будто стал другим — прохладным, тонким, настоящим. Сквозняк тихо шелестел по кафелю, едва трогая ворот его рубашки. Стук батарей сюда почти не доходил, и от этого в теле появилась лёгкость, почти как на морозе, когда впервые выходишь из душного подъезда. Он прислонился плечом к подоконнику и прикрыл глаза. Несколько секунд — просто стоять. Не думать. Не говорить. Не слушать.* *Антон стоял у окна, вдыхая этот тонкий, почти неуловимый холодок, и удивлялся — как, как учителя вообще выдерживают такую жару? В классах, казалось, можно было варить суп: батареи гудели, воздух стоял густой, как сироп. Он сам, пока сидел на уроке, несколько раз стирал пот со лба, а рубашка прилипала к спине, словно в спортзале после пробежки. Но Лилия Павловна и другие — как ни в чём не бывало. Ни капли пота, ни тяжёлого дыхания, ни раздражения. Ходят туда-сюда в своих кофтах, пиджаках, кто-то даже в шерстяных платьях — и хоть бы что. Как будто у них внутри встроенный кондиционер. Или они просто давно уже сдались, приняли жару как фон жизни. Или… притворяются. Антон усмехнулся про себя. А может, им действительно всё равно. Может, с возрастом ты просто привыкаешь. Как к бессоннице. Или к одиночеству. Он немного отодвинулся от подоконника, не теряя драгоценного ощущения свежести, и посмотрел вниз, во двор школы. Всё было как всегда — серое, обыденное. Но хотя бы здесь, в этом углу, можно было немного дышать.* *Антон машинально переводил взгляд с одного окна на другое, не особо надеясь увидеть что-то интересное — и вдруг что-то кольнуло в груди. На миг, в переулке между двумя домами, за забором школы, мелькнула фигура. Шапка с ушами и помпонами, белый шарф, мягкая походка. Он прищурился — но было уже поздно. Фигура исчезла между домами так же внезапно, как и появилась. Но сердце уже выдало ответ быстрее головы. Катя. Он не мог спутать. Эта походка, этот нелепый, пушистый силуэт, который он столько раз замечал исподтишка, будто не смотрел вовсе. Уж кто-кто, а она не должна быть здесь. Катя сегодня больна. Она не пришла. Все об этом знают. Даже Лилия Павловна это подтвердила — её мать. Антон отпрянул от окна и сжал пальцы в кулак. Зачем она тут? Или, может, всё это ему показалось? Он тряхнул головой, словно хотел вытряхнуть саму мысль. Но в груди всё ещё будто что-то гудело. Неловкое, тревожное. И слегка — обидное. – "Наврала?.." — Антон уставился в мутное оконное стекло, где отражалось его лицо, потное от школьной духоты. — "Просто… решила прогулять?" Он чувствовал, как эта мысль зреет в нём, как горький дым — и не рассеивается. Катя. Та самая Катя, что вечно смотрела сверху вниз. Та, что умела уколоть словом так, что весь день шёл насмарку. Та, которую он почему-то… всё равно часто ловил взглядом. И вот — просто не пришла. Сказала, что больна. А сама — где-то шляется, одна, будто это обычный день, будто у неё на всё есть право. А он тут — сидит, парится, мёрзнет в своих мыслях и вспоминает, как рисовал сестру в тетради, чтобы только не сойти с ума. Он выдохнул. — "Ну и ладно," — прошептал сам себе, отворачиваясь от окна. — "Пусть делает, что хочет." Но внутри всё равно что-то покалывало. Не злость. Не ревность даже. Скорее… то самое знакомое чувство, когда тебя снова обошли стороной. И именно это бесило больше всего. Её мать — учительница, строгая, принципиальная, та самая Лилия Павловна, у которой достаточно одного взгляда, чтобы класс замолчал. И вот она — верит. Верит, что Катя болеет. Что осталась дома с температурой, с головной болью. А сама — гуляет себе где-то между домами, как ни в чём не бывало. Без угрызений, без страха, что кто-то заметит. Потому что знает: мама — поверит. Учителя — не спросят. Одноклассники — даже не подумают. И у неё всё сойдёт. Снова. Как всегда. Антону вдруг стало не по себе. Даже не от самого поступка Кати — а от того, как легко у неё всё выходит. Лгать — не моргнув. Исчезать — без последствий. Быть той, кого не трогают. Не проверяют. Не подозревают. А он?.. Он мог бы так сказать? Просто остаться дома — и чтоб поверили? Нет. Мама не поверит. Учителя спросят. Лилия Павловна — посмотрит так, будто насквозь. И всё. Сразу ясно: врёшь. Антон снова взглянул в окно, но знакомой фигуры там уже не было. И как-то сразу стало неуютно. Не от холода — от несправедливости. Такой тихой, обыденной — самой настоящей. Антон провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, досаду, мысли о Кате. — "Насрать," — пробормотал он тихо. — "Просто… расслабиться." Он опёрся спиной о холодную подоконную плитку, закрыв глаза. Сквозь приоткрытое окно тянуло свежим воздухом — не морозным, но бодрым, настоящим. Внутри было душно, горячо, шумно. А здесь… здесь можно было выдохнуть. Что бы там ни происходило — уроки, Катя, эти двое — Бяша и Рома… Пусть оно всё катится к чёрту. Сейчас главное — не сорваться. Не сломаться. Просто дожить до конца дня. А там, может, и правда всё станет легче.

Но мысли не укладываются в его голове, словно тянут его назад, задавая тысячи вопросов.

– "Ну и зачем ты врёшь, Катя? – Почему не можешь просто быть — обычной? Честной? – Он вздохнул, прижался лбом к холодному стеклу. В голове не утихало. – "Ты — как будто всё время кого-то играешь. Там — стерва, тут — молчаливая, где-то ещё — вообще будто человек. Настоящий. И это бесит." Бесит, что он не может решить: ненавидит её — или просто не понимает. Бесит, что где-то глубоко всё ещё хочет понять. Если бы она была просто плохой — было бы легче. Но нет. Она не укладывается в это. Она — как узел. Затянутый, тугой. И внутри там… чёрт его знает, что. Он посмотрел вниз, туда, где тропинка терялась между серыми домами. – "Наверное, я злюсь, потому что хочу, чтобы она оказалась не такой, какой её делают. А если всё это не игра? Если она и правда просто такая?.." – Он на секунду замолчал. – "Или, может, я просто не умею никому верить?" Он не понимал, почему после вчерашнего — после Ромы, после всего, что произошло — в голове снова и снова возникал её образ. Словно стоило остаться одному, без голосов, без взглядов, без необходимости быть "нормальным", — он становился другим. Будто в тишине появлялся второй Антон. Тот, кто не кричит "ненавижу", а шепчет "почему?" Тот, кто не держит обиду, а копается в ней. Тогда всë было просто. Катя — стерва, Рома — друг, Бяша – друг, Семён — изгой и урод, Вольтрон – начало чего-то нового.. А сейчас… Катя не была просто злой. Рома — не друг. А он сам — вообще не знал, кто он. – "Почему я не могу просто забыть её? Просто вычеркнуть? – Почему я думаю не о том, как бы отомстить, а о том, что с ней не так?" –Он откинул голову к прохладной стене и прикрыл глаза. И как-то страшно стало — если в одиночестве он другой, то где же тогда настоящий?

Может, всë дело в тишине?

Когда вокруг нет никого — ни Ромы, ни Бяши, ни даже Кати — вдруг становится видно то, что он всё это время отодвигал куда-то вглубь. Вглубь... Себя.. Он снова вспомнил её взгляд — не сегодняшний, не вчерашний, а совсем другой. Случайный. Когда она однажды забыла держать маску и просто посмотрела, как человек. Тогда в нём что-то дрогнуло. Он не придал этому значения. А теперь… не выходит из головы. Антон шумно выдохнул и провёл рукой по лицу. — "Что со мной не так…" — пробормотал он. ––– В нëм всë мешалось. Раздражение на неё. Жалость к себе. ––– Странное, тревожное любопытство: кто она на самом деле, если не та Катя, которую он знает? А главное — злость на себя. За то, что вообще об этом думает. – "Она бы посмеялась, если бы узнала," — пронеслось в голове. — "Или, наоборот, испугалась. Хотя… чёрт её знает". Антон встал с подоконника, чувствуя, как жара школы снова начинает давить. Хватит. Надо просто дожить до конца дня. А потом всё как-нибудь... Всё пройдёт.* *Антон медленно побрёл обратно в класс. В коридоре уже начали сновать ученики, громко переговариваясь, смеялись, кто-то ел булки прямо на ходу. Он старался не смотреть по сторонам. Мелькали лица — знакомые, чужие, всё равно. Шум возвращал в реальность, но не глушил внутреннего звона. Он сел за парту, уставился в окно. За ним — всё тот же двор, всё та же зима. Катя исчезла за домами, как будто её и не было. Может, и не было. Может, он просто придумал. В груди гудело — не злость, не обида, не тоска. Скорее, глухой, расползающийся холод, когда не знаешь, как относиться к себе. Он опустил голову на руки, закрыв глаза. – "Останься просто Антоном. Не думай. Не чувствуй. Доживи день. Всё остальное потом." – Подумал он про себя, но «потом» тянулось за ним, как хвост. Он опустил голову на руки, закрыл глаза. Мысли не прояснялись — они ложились одна на другую, будто снег, укрывающий крыши. Всё было слишком. И пусто. А внутри тянуло — не к кому-то, а к состоянию. К покою. К тишине. К чему-то, что нельзя потрогать. Как манящая кровать после пробуждения: ты уже проснулся, но тело ещё не верит, что надо вставать. И в этом полусне — вся правда, вся мягкость, всё настоящее. Вот бы и в жизни так — остаться в этой тишине. Не притворяться. Не воевать. Просто лежать. Просто быть. Но звонок снова врезался в уши. Мир требовал движения. Остаётся ему лишь отпустить руки на парту, открыть глаза и ждать следующего звонка на перемену. Просто смотреть в пустую доску. Не думать. Не сопротивляться. Как будто, если не дёргаться — всё пройдёт мимо. Мир, как поезд, проедет с грохотом, с чужими голосами, с нужными кому-то остановками… А он останется на перроне. Целый. Живой. Хоть и один.* Но резко распахнулась дверь. Как по команде, Антон поднял голову. Вошли трое — шумно, не стесняясь. Рома, Бяша и… Семён. Он что, опять с ними? Антон не успел ничего подумать вслух — за троицей вошла и Лилия Павловна. — "Вы хоть представляете, сколько времени?" — её голос был сдержан, но в нём звенел металл. — "Два урока! Где вы шлялись?" Рома попытался было изобразить невинность. Бяша шмыгнул носом. Семён молчал, сутулясь и стараясь не смотреть ни на кого. Антон сидел тихо. Почти как наблюдатель. Но внутри, в груди, что-то дёрнулось — не от злорадства, не от страха. Скорее… от странного чувства, будто всё снова сбивается в непонятный клубок. Как это — они снова вместе? Почему Семён? Он почти не слышал, как Лилия Павловна отчитывала троицу. Слова проходили мимо — сквозь. Слишком быстро всё это. Слишком… неправдоподобно. Как будто вчерашнего дня и не было. Как будто он, Антон, просто выдумал ту драку, унижение, ту боль. А они — словно ничего. Вернули Семёна в «стаю». Тот, конечно, шёл за ними, как побитая собака — с опущенными глазами, сжав плечи, будто пытался спрятаться в дублёнке. Антон чувствовал, как внутри начинает закипать. Но не от злости. Скорее — от ощущения, что весь этот мир держится на каком-то абсурде. – "Они же его ненавидели. Они же его били. А теперь что? Простили? Забили? Или им просто всё равно?" – Это не укладывалось. Но хуже всего было даже не это. Хуже было то, что он тоже был частью этой гнили. Совсем недавно. Антон даже не сразу понял, что Лилия Павловна уже говорит. Нет — разносит. — "Семён Бабурин! Ты два дня где был?!" — "Да так," — лениво протянул тот, даже не притворяясь смущённым. — "Дела были." Он стоял не съёживаясь, не пряча глаза, наоборот — с каким-то ленивым вызовом. Руки засунуты в карманы дублёнки, губы чуть скривлены в дерзкой полуулыбке. Как будто ему всё это неинтересно. Как будто ей, Лилии Павловне, вообще не стоило начинать. — "Ты издеваешься?!" — повела бровями учительница, — "Ты хоть представляешь, как это выглядит?!" Семён пожал плечами, не меняя выражения лица. Бяша хихикнул. Рома фыркнул. Они словно стояли за его спиной, как за щитом. Антон смотрел на них с какой-то усталой отстранённостью. Что это было? Комедия? Или просто повторный приём на роль, которую никто другой играть не захотел? Он не знал. Знал только, что всё это раздражало. И это выглядило странно.* *Он отвёл взгляд в сторону, на стену, где когда-то висела полустёртая карта области. И в сердцах подумал только об одном: – "Лишь бы Семён на перемене не прицепился. Лишь бы не начал что-то выяснять…" Плевать, вернули они его или нет. Плевать, сколько уроков тот прогулял. Главное — "Оставьте в покое. Хоть сегодня" Антон так и не взглянул в сторону Ромы. Да и не хотел. Что толку? Он и так знал, как тот сидит: нога на ногу, привычная ухмылка, будто ничего не случилось. Будто между ними не осталось той странной, липкой пустоты. Чувство вины жгло плечи, как промокшая куртка, от которой не избавиться. Он ведь сам пошёл ему навстречу. Сам, по-глупому, пытался помочь завоевать ту самую Полину. А в ответ — горькая перечень молчаливых предательств. Никакой драмы, никаких извинений. Просто — отвернулись. И вычеркнули. Как будто и не был он когда-то среди них. Пытаться оправдать себя — бессмысленно. Он уже прокручивал в голове все возможные слова. Как объяснить. Как признаться. Как смягчить. Но каждый раз в этих мыслях натыкался на холодную стену. В лучшем случае — молчание. В худшем — презрение. Как будто любое его объяснение уже ничего не стоит. Как будто всё, что он мог бы сказать, звучит жалко. Да и зачем? Рома, Бяша, — они уже определились. Им не нужны объяснений. Им нужен кто-то, кого можно обвинить. И он — подходящая мишень. Удобная. Молчаливая. Но верны ли его мысли? Он сам не знал. Да и зачем? Какой смысл ковыряться в чужой душе, если в своей — завалы по колено? Рому он знал. Немного. Столько, сколько разрешено знать обычному другу — ни больше, ни меньше. Видел, как тот может быть честным. Весёлым. Надёжным. Но видел и другое: грубость, насмешки, желание доминировать. И если быть честным — плохого у него, у Ромы, было больше, чем хотелось бы признавать. Но половины он, Антон, не знал. Какой он с другими. Когда не играет роль. Когда рядом нет тех, кто должен «восхищаться». Может, он и вовсе не тот, за кого себя выдаёт? — "Петров," — прозвучал голос Лилии Павловны, как удар колокола, — "домашнюю работу по «Ромео и Джульетте» сделал?" – Мысли с грохотом обвалились где-то внутри. Он резко моргнул, будто вернулся из тумана.Немного опоздал с ответом — всего на секунду, но этого хватило, чтобы почувствовать, как все взгляды медленно поворачиваются в его сторону. — "Э… Да." — соврал он, не глядя ей в глаза. Учительница скептически хмыкнула, но к доске не вызвала. А он снова уставился в парту, будто в ней была спасительная дыра, куда можно провалиться и не выныривать до самой весны. И всё же — по странной, почти предательской прихоти судьбы — Лилия Павловна не отпустила ситуацию. Склонившись чуть вперёд, словно увидела в нём удобную цель, она потребовала пересказать первую половину пьесы. Подробно. Со смыслом. Антон будто проглотил кусок снега. Он не читал. Почти ничего. Знал — верхушку, обрывки, то, что хватал мимоходом на уроках, когда ещё не был... таким. Когда не отворачивался от книг, как от врагов. Когда Катя ещё не была той, кем стала. Или — не казалась. Он попытался вспомнить — образы, имена, сцены. Слова путались, но он говорил. Внутри нарастала сухая паника. Каждое слово — как по минному полю. Чуть в сторону — и провал. Казалось, весь класс дышит ему в затылок. Но, как ни странно, он выдержал. Не идеальный пересказ. Но не провал. Лилия Павловна кивнула, молча, и пошла дальше. Антон сел — медленно, осторожно. Плечи его опустились, а руки всё ещё дрожали от напряжения. Не потому что боялся. А потому что не хотел снова оказаться в центре внимания. Ему хватило. Сегодня — точно.*