Пролог. Последний и первый раз

— Наставница, могу я задать вопрос? Со Виен прекратила скучающе выводить узоры на пергаменте и бросила взгляд в сторону вставшей из-за стола фэн. — Конечно, — наставница отвернулась от вывешенного свитка и улыбнулась юной ученице. — Что тебя интересует? — Почему мы изучаем только соракский? Учебный зал погрузился в тишину, — такую густую, что любой шорох звучит набатом. Виен сочувственно скривилась, уже зная, какая реакция последует за этим безобидным вопросом, и украдкой оценила реакцию наставницы. Та неподвижно стояла в конце вытянутого зала, как вековое древо, и молчала, тяжело выдохнув через нос с таким шумом, что было слышно на последних скамейках — верный знак того, что она в бешенстве. — А ты разве будешь общаться с кем-то помимо своих сестёр? — былой улыбки в её голосе и след простыл. Виен снова посмотрела на свою соученицу и поджала губы в негодовании, увидев, что она даже ответить не может — только головой мотает. В надежде показать, что её вопрос исчерпан, она быстро села на скамью, но было поздно: рассерженная наставница захлопнула книгу, готовая потратить остаток урока на ненужные нравоучения. — Раньше знание нескольких языков считалось признаком ума и образованности. Но сейчас любой фэн, которую ещё совсем недавно обучали другим языкам, противно от того, что она способна вести диалог с чужеземцем. Похоже, она заговорила громче. Нахмурившись, Со Виен незаметно помассировала пальцами заболевший висок. Гулкое эхо сдавило со всех сторон. — В Городе западных небес нет места культуре тех, кто вложил наши земли в лапы демонов. Тех, кто годами похищал наших сестёр ради наживы. Тех, кому любая фэн без раздумий предпочтёт демоническую тварь, — отчеканила наставница, пытаясь сдерживать злобу — что, судя по оборачивающимся гвардейцам за окнами, ей явно не удавалось. — Мы достаточно натерпелись. И не собираемся засорять умы будущему поколению. Интересно, почему она этого не знала? Должно быть, её старшая сестра неустанно служит в полку, раз не может просветить свою младшую и вынуждает её искать ответы у тех, кто на обычный вопрос разражается гневной тирадой. Старшая сестра Виен, Со Чжию, тоже является стражницей, и не просто стражницей — а воином авангарда; но она всё же смогла научить её этим основам. В чём проблема ненадолго отстраниться от своих обязанностей? Или, на худой конец, попросить другую фэн рассказать о таких простых вещах? Виен снова глянула на соученицу, от вида которой её острые уши жалостливо опустились. Сжавшись, она бегала глазами от стола к столу в надежде отыскать в сёстрах поддержку. Так что Виен решила эту поддержку ей оказать, и, поймав её взгляд, слегка улыбнулась, всем своим непринуждённым видом показывая: что бы ни происходило, всё в порядке. Сестра неуверенно кивнула ей. Затем почти сразу отвернулась, уставившись на свой стол: верно, переживает, что учительница, нервно расхаживающая из стороны в сторону, заметит их переглядывания и вспыхнет ещё сильнее. Уверенная в том, что наставница слишком занята своим монологом, чтобы обратить на неё внимание, Со Виен откинулась на мягкую спинку скамьи и продолжила разрисовывать углы исписанного наперёд листа. Видимо, из-за этого она и не заметила, как учительница закончила свои нотации. — Мне жаль, Со Виен, но ты перепутала урок. Здесь нужно слушать и писать, — заметив нависшую над её столом тень, Со Виен взглянула из-под чёлки на разгневанную наставницу. — А ты не делаешь ни того, ни другого.

***

На выходе из медресе Со Виен облегчённо вздохнула. Ближе к концу урока под потолком повисло такое напряжение, что дышать стало тяжело: наставница в порыве ярости словно втянула в себя весь воздух. Но как только Виен вышла на улицу, её встретил шелестящий ветер, чирикающие птицы, журчащая в фонтанах вода — и, впервые долгожданная, свобода. Толку, правда, от этой свободы? Всё, что Виен делает, оказавшись на перерыве — это считает минуты до следующего занятия. Раньше, находя свободное время, она писала стихи, распевалась, возможно, танцевала, — а теперь не может прикоснуться к инструменту без указки. Виен не могла вспомнить, в какой момент это началось: всё шло медленно, по нарастающей. Кажется, впервые она столкнулась с чем-то похожим полгода назад, когда зевота настигла её не в процессе рисования, а от простой мысли взять в руки палитру, чтобы скоротать бездельное утро. После этого с каждым днём она писала всё медленней и неохотней: идеи казались банальными, слог — сухим и обветрившимся, и Со Виен, глядя на свои законченные работы, уже заведомо знала, что ничего толкового не выйдет — так на что переводить краски и чернила? Осознав, что и чужие произведения стали ей одинаковыми, она по-настоящему встревожилась. Ладно её работы не вызывали эмоций — подумаешь, устала, или глаз замылился, или не видела ничего, кроме ошибок. Но чужие творения всегда оставляли свой отпечаток. И чтобы она, глядя на картину, которая трогала её до слёз, не испытывала ничего… Наставница заверила её, что всё в порядке: какими бы приближёнными к искусству ни были фэны, они всё ещё могут переживать отсутствие вдохновения или усталость от творчества. Но Виен всё равно чувствовала себя ужасно. Как будто она стала незрячей среди смотрящих. Или глухой среди слышащих. А потом — как отрезало. Ноты продолжали вставать поперёк горла, слова так и не сложились в стих, да и не рисовала она больше — только пачкала полотно. И Виен перестала пытаться. Если она не может придумать мелодию — она исполнит на уроке выученную. Если она не знает, о чём писать — она напишет то, что хочет наставница. Если нет вдохновения для оригинальной картины — она нарисует по учебному трафарету. Неважно, что в этом будет меньше смысла или чувства, чем в тех незаконченных поэмах. Пусть это будет лишь механическая работа: этого вполне достаточно, чтобы дождаться конца учебного дня. Но вопрос о том, чем же ей занять себя, всё ещё стоял, и стоял как никогда остро. Да, она могла бы вернуться и отыграть сцену-две из какого-нибудь сюжета, но все книги в доме уже давно перечитаны… Жаль. Примерять на себя иные образы ей нравилось ещё с детских лет. Тогда можно позвать на прогулку Сон Мён, с которой Виен дружила, будучи совсем маленькой… Но с трёх пополудни она занимается уроками у себя дома. А поскольку отвлекать другую от учёбы считалось крайне невежливым — пусть Мён и не станет возражать против её компании — Виен, похоже, остаётся лишь в одиночестве гранить мостовую. Со Виен сделала шаг. Поднявшийся ветер донес до неё мягкую мелодию флейты. Следуя за ней, Виен посмотрела на городскую площадь, где днём и ночью танцевал её народ. Хмыкнула, задумавшись. Наставница постоянно критикует её умение танцевать, хотя Виен уверена, что делает всё правильно. Так может, если почерпнуть что-нибудь у взрослых фэнов, ей удастся станцевать так, чтобы наставница оставила её в покое? Виен, конечно, пляски хоть и разлюбила — не в последнюю очередь «благодаря» своей учительнице, — но когда ты перестаёшь видеть разницу между росписью ваз и разучиванием па, выбирать не приходится. Пожав плечами, она направилась в центр города. Пение уда стало громче, и она не заметила, как стала пританцовывать, будто по привычке, подыскивая себе удобное место у ограждений. Запрыгнув на перила, отделяющие дороги от бассейнов, Со Виен прикрыла серые глаза от солнца длинным платком и устремила их вперёд. Каждая фэн привносила в танец что-то своё, — но двигались они почти синхронно. Два оборота, перетекающие в арабеск. Затем плавно опустить ногу и сделать третий поворот. Несколько текучих шагов вслед за ускользающей мелодией нея. Резко взвить руки вверх, до самой макушки… В их дисциплинах отсутствует строгость, и хореографию ты свободно можешь дополнить. Уверенным шагом придать решительности, долгим движением выразить печаль… Но стоит Виен попытаться разглядеть здесь чувство, как ей сразу кажется… Кажется… фэнов стало больше? Голова пошла кругом. Виен инстинктивно вцепилась свободной рукой в ограждение в попытке удержаться. Небо, мощёная белым камнем улица, деревья, прилавки, до сих пор танцующие фэны, звуки кануна, «берите, пока свежее», — всё перед ней стало размываться. Словно их город слеплен из сахара, и его только что погрузили в воду. Надеясь хоть как-то помочь себе, Со Виен крепко зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов. «…Ви!..» Со Виен вздрогнула, услышав в наступившей тишине отчётливый звук, и подняла веки. Замерла, не то заворожённо, не то испуганно. Перед ней почти та же улица, то же небо и те же танцующие фэны; но на этот раз всё было таким… цветистым, как бредовый сон, и зыбким, точно старинное полотно. Одно неаккуратное движение — и мираж пропадёт. Почему-то Виен остаётся неподвижной. Когда, аккомпанируя зазвучавшей музыке, раздался смех, Виен поняла, почему ей хотелось продлить эту иллюзию. Фэнам весело. Они танцуют вразнобой, в парах и по одиночке, — и им весело. Они искренне улыбаются, смеются, радуются… Даже те, кто предпочли остаться в стороне, радуются… Недоверчиво нахмурившись, Виен подавила наползающую, будто навязанную ей улыбку и осмотрелась. Ни цветочных гирлянд, ни горящих фанусов, ни ковров, ни мандал — ничего, что намекало бы на какой-то праздник. Но должна же быть причина этой всеобщей радости? Может, неожиданная хорошая новость, из-за которой фэны не успели подготовить город к празднованию? Сорак наконец-то свободен от демонов? Или Сорак уже давно свободен от демонов, и теперь они счастливы просто так, потому что в этом новом мире наступил новый день? Её лицо, всё ещё недоумённое, смягчилось, и она повернулась к центру города. Одна из фэн, танцуя, смотрела на Виен и улыбалась. Словно ждала, что та присоединится. Со Виен бы, наверное, хотела: если и не станцевать, то по крайней мере узнать, что происходит; но глупый страх, что сделай она шаг — и всё развеется, всё ещё держал её пригвождённой к балюстраде. В конце-концов фэн, не прекращая танцевать, двинулась в сторону Со Виен. Шаг, второй — и вот она протягивает ей руки, готовая увлечь за собой. Виен подняла неверящий взгляд, и незнакомка, глядя прямо на неё, сказала: «Идём танцевать, Ви»… …Стоило Виен услышать чужое имя, её словно рывком вытолкнуло из моря, и всё вернулось обратно. Вернулось сдержанное пение инструментов и стук ног о белый камень. Вернулись голоса фэнов, предлагающих свежую выпечку и красивые наряды. А смех остался там, на морской глубине, и с собой забрал все те яркие краски, из-за которых короткое забытьё казалось странным сном и размытой мечтой одновременно. — Виен! Со Виен оторопело моргнула. Попробовала сфокусироваться. Узнать стоящую перед ней Сон Мён получилось не сразу: её озолочённое загаром лицо побледнело и было взволнованным... почти испуганным. Когда Виен её признала, — и то — по рассыпанным веснушкам, — Сон Мён отклонилась и тихо спросила: — С тобой всё хорошо? Запоздало ощутив её тёплые ладони вокруг своих, Виен опустила голову. Сон Мён отпустила их и шагнула назад. — Да… кажется, — её голос прозвучал немного сдавленно — и вправду как после сна; прочистив горло, она спросила: — Что-то не так? — Я звала тебя, но ты ни на что не реагировала. Всё смотрела куда-то вперёд, не моргая. Прости меня, но я даже встряхнуть тебя пыталась — и всё без толку… Виен посмотрела на руки и неуверенно потёрла подушечки пальцев, будто надеялась окончательно убедить себя, что это не сон. Что она только что увидела? И что это должно значить? Воспоминания были на удивление чёткими, хотя сны в её памяти никогда не задерживались надолго. Танцы, смех, цвета… не праздник. Незнакомка. «Идём танцевать»… «Ви». Ви… Так звали её предшественницу. Юн Ви. Можно подумать, что Виен правда звали по её собственному имени, а она не услышала последний слог, и всё это ей попросту привиделось, — но её позвали дважды. И оба раза она услышала «Ви». Может ли это быть воспоминанием, которое Виен унаследовала от своей предшественницы? — Виен? Проморгавшись, она вопросительно глянула на Сон Мён. — У тебя есть время? Мне… — она потупила глаза, не зная, стоит ли продолжать. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. На нашем сикоморе. — Да, — Виен закивала, опуская ноги на землю, — разумеется. Спрыгнув с ограждения, она последовала за Сон Мён. На мосту, соединяющем центр города и его обод, что-то заставило её напоследок обернуться. Вместо живых танцев она увидела только заученные движения.

***

С высоты старого сикомора городская площадь уменьшалась до размера небольшого кулака. Со Виен крепко взяла Мён за руку и помогла взобраться на свою ветку так, чтобы она сидела ближе к стволу. Когда она собиралась занять соседнюю, Сон Мён удержала её на месте, поймав за край пышного рукава. — Я не хочу говорить громко, — объяснила Сон Мён, метнув напряжённый взгляд в сторону мощёных дорог. «Ну конечно», — мысленно упрекнула себя Виен за свою недогадливость. Сон Мён озиралась весь их путь. Очевидно, что она хотела рассказать какой-то секрет. И всё же… почему, придя сюда, Мён всё равно смотрит на стражу с такой опаской, будто она собирается куда-то за пределы города? Это дерево было им как второй дом — здесь можно поделиться чем угодно и не бояться, что тебя услышат. — Хорошо, — Виен кивнула. — Я слушаю. Теперь Сон Мён выглядит ещё более нервной: она то и дело поглядывала на дорогу, по которой ступали гвардейские стражницы, и беспокойно мяла собственные вымазанные в глине пальцы в попытке собраться с силами. Со Виен молча смотрела на неё, изредка поглядывая на колокол над зданием медресе. Неизвестно, сколько она просидела в центре города, прежде чем Мён вернула её в реальность… Мысль о реальности — об этой бесцветной, безвкусной реальности, сменившей красочный сон — заставила её поёжиться. Хотелось верить, что ей лишь показалось. В конце-концов, какой бы гармоничной ни была палитра, она всегда будет тусклее рядом с ядовито-яркими красками. Но какой бы ослепительно красочной она ни была, в этом идеализированном образе нет ничего естественного. Даже их беспричинный пустой смех был слишком громок, чтобы походить на правду. — Только пообещай никому не рассказывать, Виен. — Ты ведь знаешь, что я… — Пообещай! — прошипела вдруг Мён. Со Виен отдёрнулась, едва узнавая свою подругу. Да, она не понаслышке знала, что в моменты сильных переживаний Мён становилась нервной. Иногда даже раздражительной… Но до сих пор она не срывалась на неё. Постыдившись своей резкости, Мён опустила плечи и тихо пробормотала извинения. — Клянусь той ветвью, что дала мне жизнь, — церемонно произнесла Виен, прикладывая пальцы к центру лба. Судя по тому, как Мён заулыбалась — пусть она и сказала, что нельзя раскидываться такими словами — Виен смогла свести всё в шутку. Выдохнув, Сон Мён подсела ближе к Виен, почти прижимаясь плечом к её плечу, сделала ещё один глубокий вдох, наклонилась для верности — и, наконец, заговорила: — Я нашла у своей старшей сестры книгу… на чужом языке. Её голос звучал так тихо, что легко было принять его за ветер, запутавшийся в листьях, — но слова «на чужом языке» отдались в ушах звонким эхом. — …Ты не шутишь? Глупый вопрос: если бы Сон Мён и любила розыгрыши, она бы точно не стала играть с такими вещами. Но поверить в то, что в их городе ещё остались книги других народов, казалось, ещё глупее… Реакция Сон Мён, тем не менее, подтвердила то, что она не выдумывает — она помотала головой, скомкала длинную слоистую юбку и продолжила на дрожащем выдохе: — Пока она была в библиотеке, я зашла к ней в комнату. Хотела почитать… А то я нашу библиотеку уже наизусть выучила. И пока я перебирала книги у неё в шкафу, я открыла какую-то большую энциклопедию. Повисла короткая пауза. Мён тяжело сглотнула, но продолжила говорить, всё крепче сжимая оборки: — У неё была вырезана середина страниц. А в этом вырезе лежала другая книга. Старая, тонкая и маленькая. Я заглянула внутрь и сначала подумала, что читаю вверх ногами… Но нет. Это просто не наш язык. Со Виен затихла, вслушиваясь в каждое слово, норовящее затеряться в шуме листвы, и бегло взглянула на городские улицы. Убедившись, что никто не обращает на них внимания, она задумчиво посмотрела вниз. Сейчас, когда удивление от этой новости немного отступило, всё обретает смысл. Старшая сестра Мён работала в библиотеке архивариусом ещё задолго до того, как в Сорак пришла тьма. И хотя после этого было приказано сжечь всю литературу, написанную другими народами, она могла бы воспользоваться своим положением и втайне сохранить один или два экземпляра. Вот только зачем? — Я испугалась и сразу положила её обратно. Но меня это так… — Сон Мён зашевелила ладонями, пытаясь найти слова, но Виен понимающим кивком освободила её от необходимости закончить предложение. — …Рассказать я это могу только тебе. Сон Мён замолчала, и погрузившейся в раздумья Виен стоило больших усилий выбраться из своих мыслей. Нужно было сказать хоть что-нибудь — иначе Мён будет переживать ещё сильнее. — Может она имеет какую-то историческую ценность? — озвучила она самую простую и тем бессмысленную догадку: всё лучше, чем оставлять Мён в тишине. — Или в ней есть что-то важное? — Возможно… Я не знаю, что думать об этом. Моя сестра ведь не может быть предательницей, правда? Сон Мён подняла на неё глаза — и это был первый раз, когда Виен видела в них такую беспомощность. Мён всегда была очень стойкой. Чувствительной, мягкой, но стойкой. И глядя на её кулаки, вымазанные в свежей глине — похоже, Мён пыталась успокоить себя лепкой — и слыша, как надрывается её голос, Виен чувствует на себе личную ответственность за то, чтобы вернуть ей землю под ногами. Потому что именно это делала Сон Мён. Когда Виен волновалась, Мён её успокаивала. Если Виен уходила слишком глубоко в себя, Мён знала, как удержать её на плаву. И только Мён удавалось направить Виен в нужное русло, когда у неё становилось слишком много идей; или, что происходило намного чаще — когда она начинала отлынивать от учёбы… Если Виен покажет своё беспокойство, то всё усугубит. Но если она притворится, что всё в порядке, — а то, что старшая сестра Мён ослушалась указа, злоупотребила должностью и сохранила чужеземскую литературу, не вызывает ничего, кроме лёгкого недоумения — возможно, Мён станет немного легче. — Конечно не может, — Виен пожала плечами и для пущего эффекта приподняла брови, пока за спиной её дрожащие пальцы царапали древесную кору. — Мы — народ фэнов. Мы едины друг с другом. По лицу Мён было видно, что, невзирая на честную попытку поверить в слова подруги, убеждена она не была. Тогда Виен ободряюще положила руку ей на плечо. — Мы не знаем полной картины, Мён… …Со Виен хотела сказать что-то ещё. Чем-то подкрепить сказанное. Но запоздалое осознание собственных слов на несколько секунд напрочь лишило её памяти, оставив только это. «Мы не знаем полной картины». — …Виен? С тобой точно всё хорошо? В горле застрял ком. Сглотнув, Виен убрала руку и потёрла пальцами веки. — Да, да… Всё в порядке, — она вздохнула, опуская плечи и сгибая спину. — Видимо, не выспалась. — Видимо, нам стоит пить меньше чая на ночь… — Упаси Фэнхуан! Сон Мён тихо рассмеялась. Виен хихикнула ей вдогонку. Не столько из-за того, что ей было правда смешно — хотя смех Мён и правда заразительный, — сколько для того, чтобы отвлечь себя от этой крамольной мысли и заодно показать Мён, что она правда не думает ни о чём странном. Всего лишь очень устала — вот и спит с открытыми глазами и обрывается на полуслове. Отклонившись немного назад в попытке выглядеть расслабленно, Виен задумчиво посмотрела вниз, на луговые заросли, и медленно продолжила незаконченную мысль: — Я хотела сказать, что у неё наверняка есть причины для… этого. В конце-концов, она уже немало повидала на своём веку. Наверное, она лучше знает. Мён помолчала, обдумывая её мысль. Пожалуй, самый лёгкий способ избавить юную фэн от сомнений: прибегнуть к возрасту старших. В их обществе не принято открыто ставить под вопрос мудрость взрослой фэн — особенно если ей за несколько веков. — Может, ты и права… — …Но теперь мне любопытно, что в той книге такого значимого. Сон Мён подняла бровь, удивившись тому, куда завела их разговор Со Виен. — Она на другом языке. Всё равно её не прочитать, — тихо возразила она и искоса глянула на город. — Да и… Как говорят? «Меньше знаешь — крепче спишь»? Виен позволила себе улыбнуться, несмотря на то, что образ мыслей, который озвучила Мён, был ей чужд. И не потому, что в Городе западных небес знаниям и мудрости ни много ни мало поклоняются, — а, скорее, потому, что Со Виен ещё с младенчества питала ко всему вокруг неуёмное любопытство. Однако Мён начала противопоставлять себя Виен. Прямо как в детстве, когда она пыталась отговорить её от какой-нибудь выходки. Для неё это что-то знакомое, привычное, повторяющееся — как раз то, что ей нужно, чтобы вернуть себе опору под ногами. Интересно, сможет ли Виен таким образом «заставить» Сон Мён защищать эту позицию? Задумчиво хмыкнув, Со Виен воззвела глаза кверху, где мерцало солнце среди жмущихся друг к другу листьев. — Кто знает... Возможно, если хорошенько поискать, мы найдём какой-нибудь иноязычный словарь, — она плутовато склонила голову к плечу. — С переводом на соракский, разумеется. Всё-таки у твоей сестры не бесконечная память. Да и ты сама говорила, что тебе читать нечего… — Перестань, — с улыбкой отмахнулась Мён. — Да и… правда, это уже слишком. Что бы там ни было, мы должны верить нашим сёстрам. Несколько секунд Виен оставалась неподвижной, словно ей нужно было тщательно обдумать её слова и свой ответ на них. Но затем она прикрыла веки — всколыхнувший крону ветер плеснул на них солнцем, — и с улыбкой кивнула. — Да. В следующий миг по городу прокатился тяжёлый звон колокола, подводя к концу короткий перерыв. Со Виен, подобрав одежды, шустро спустилась по ступенькам из толстых ветвей. — До встречи! — прозвучало свысока. Осознав, что она даже не попрощалась, Виен оглянулась. Сон Мён всё ещё была на дереве и опасливо тянулась ногой к ветке пониже, — но на попытку Виен исправиться и подойти, чтобы помочь ей слезть, твёрдо махнула головой. — До встречи, — неловко усмехнулась она и, отряхивая шальвары, направилась к зданию медресе. Как только она отвернулась и перешагнула через бортовой камень, выходя с лужайки на дорогу, с её лица пропала улыбка. «Мы не знаем полной картины», — прозвенело снова в голове. «Мы не знаем полной картины», — прозвенело ещё раз, когда она прошла под фигурной аркой внутрь здания. «Мы не знаем полной картины», — прозвенело в третий раз, стоило ей сесть на скамью с зелёной обивкой и потянуться рукой туда, где должна стоять палетка с тростниковым каламом. Где-то на краю сознания зашумело: наставница, тихо шаркая обувью, принялась что-то рассказывать, но Виен больше не могла сфокусироваться ни на чём — ни на словах учительницы, ни на буквах в кожаном переплёте. «Мы не знаем полной картины». Зачем старшая сестра Сон Мён хранит у себя книгу другого народа? Им всю жизнь говорили, что чужеземцы — шэны, лины, ваны — больные, гнилые до самого корня; повторяли так, будто напрочь забыли другие слова. Так почему она хранит у себя работу, написанную рукой чудовища? Чудовища, чьи собратья превратили Сорак в то, чем он остаётся и по сей день: руинами, обглоданными демонами? И не просто хранить, а спасать из огня, — чтобы потом, не зная покоя, из года в год оберегать от чужих взглядов. Разве стоит она риска и вольной жизни? Будь она предательницей, преследовала бы некую цель. Но какие злые умыслы может иметь фэн против своих сестёр? Тем более сестра Мён, у которой, похоже, нет никакого мотива причинять своему народу зло; которая, невзирая на строгость, всегда была исключительно добра… Нет, это не имеет никакого смысла. Но что тогда остаётся? Могут ли им… — Со Виен. Вздрогнув, она вскинула закружившуюся голову. Сердитое лицо наставницы было подёрнуто дымкой, текст на свитке стал неразличим, искусная резьба на колоннах потеряла форму. Всё перед ней смывалось в одно большое водянистое пятно. — Древо, — наверное, обеспокоилась наставница, — отчего ты так побледнела? Сейчас же иди к целительнице!

***

— По счастью, ничего серьёзного — обыкновенное переутомление, — флегматично сказала фэн в очках, выпуская и впрямь побелевшее запястье Виен из рук. — Лечится уединением, поэзией и сном до заката. Возвращайся домой и отдыхай; наставнице твоей я всё передам. Отблагодарив целительницу ослабшим голосом, Виен встала с оттоманки и, минуя длинный зал, побрела к выходу из лечебницы. Пряный, немного горький запах трав напоследок щекотнул нос и почти заставил её расчихаться, но ей удалось вовремя выбраться на свежий воздух. По дороге в одну из махалл, где стоял их с сестрой дом, Со Виен не прекращала оглядываться на фэнов. Но с каждой усталой стражницей, проходящей мимо; с каждым полотном, за которым чья-то спина горбилась под тяжестью одинаковых лет; с каждой расстроенной нотой из исправного инструмента стыла надежда на то, что всё это было простое наваждение. Оставалось лишь вспоминать те улыбки и смех, которые — подумать только — казались ей чем-то неестественным. Закрыв за собой дверь, Виен вслепую вытянула из волос драгоценную шпильку. По плечам заструились иссиня-чёрные локоны. Тишина и одиночество впервые показались благословением: вид чужих опущенных глаз и тоскливые голоса будто передавили ей горло. Вздохнув, Виен прошла вглубь дома. Зайдя в спальню — отложила заколку на туалетный столик и без сил рухнула в постель. Неужели им правда что-то недоговаривают насчёт чужеземцев? Нет другой причины, по которой взрослая фэн будет ставить на кон свою свободу, чтобы защитить их творения. И архивариус наверняка не единственная. Неизвестно, сколько ещё фэнов, заставших времена до трагедии, делают то же самое: тайно хранят чужие письма и прячут возражения под языком. А если им правда врут, то как Виен может быть уверена в том, что чужаки порочны и бесчестны, а Сорак выжжен дотла? Сквозь узор машрабии цедился солнечный свет. Виен отвернулась, сворачиваясь в клубок от какой-то глубокой обиды на свою правительницу. Отчаянно хотелось рассказать об этом кому-нибудь, получить взрослый совет и понять, наконец, что всё это значит, — но кому? Наставнице? Нет. Ровесницам? Тоже нет... Старшая сестра Со Виен могла бы выслушать её, но она и так знает, какой будет ответ: «За стенами по-настоящему опасно», «Мы делаем это ради вашего же блага» и другие фразы, которые она повторяет из письма в письмо. И это ещё в лучшем случае; в худшем Со Чжию может передать всё гвардии, и те не только прознают о запрещённой книге и возьмут старшую сестру Мён под арест, но и, вероятно, начнут присматривать за самой Виен. Однако взрослый совет… Вдруг она уже его получила? Там, на площади? Это был явно не сон и не галлюцинация. Радующиеся фэны, имя её предшественницы, слова Мён о том, что она «смотрела куда-то вперёд», хотя никогда не имела привычки спать с открытыми глазами — всё указывает на то, что это было именно унаследованное воспоминание. По словам Чжию, после закрытия города произошло что-то, из-за чего предшественницу Виен посчитали «нестабильной» и сослали в узилище. Там, оторванная от сестёр, где-то на самом краю Города западных небес, она пробыла семнадцать лет, пока не погибла — что странно, Чжию ни разу не озвучила причину её смерти. Даже предположить не пыталась. Но если Чжию говорила правду… значит, воспоминание, которое увидела Виен, принадлежит времени задолго до того, как фэны изолировали себя от остального мира. Тогда был последний раз, когда она видела фэнов счастливыми. Сегодня был первый раз, когда Со Виен увидела фэнов несчастными.