будет рядом

      Базовое чувство безопасности. Вот, что хотел им дать Вандер, вот, ради чего он делал все это, вдохновлял и агитировал людей, толкал речи — Фел всегда голосовала за него, ведь ему так хорошо дается импровизация.       И Силли — Силли улыбался, Силли салютовал ему стаканом с дешевым пойлом, Силли       готовил за его спиной свое собственное восстание.       Вот, вот ради чего они бились, планировали кампании, до ночи засиживались в баре — променадовская девчонка и двое шахтеров в оборванной грязной робе.       Ради того, чтобы в Зауне было меньше сирот и мертвецов, больше нормальной еды, чистый воздух и, да, базовое чувство безопасности.       И теперь он укладывал в постель совсем еще крошку, хрупкую мелкую пташку с синим оперением на ее жердочку — старый скрипучий диван в пыльных комнатах над баром. Одну из таких сирот, в смерти родителей которой был частично повинен.       Рядом сопела старшая, на вид сильнее, громче, бесстрашнее.       Он тоже храбрился, когда потерял родителей.       Но у него был Силли.       Вайолет, Вай, держалась молодцом, а Вандеру было противно ей в глаза смотреть — он ей дал это имя, он обещал Коннолу и Фел ее беречь, он же и       похоронил их на том мосту.       Базовое чувство безопасности — единственное, чего хотел Вандер.       Власть пьянила, как и сладкие ядовитые речи, которым внимал народ — такие же оборванцы из шахт, как он сам, которым нечего было терять,       кроме жизни.       И Силко им это дал — повел людей, совсем безоружных, совсем отчаянных, совсем оголодавших,       оголодавших по смыслу, по надежде, по вере.       Силко им это дал — лучше, чем мог бы импровизирующий Вандер.       Власть пьянила, и они оба заигрались друг против друга, брат против брата, и теперь Вандер, что никогда не мыслил себя отцом, сидит в кресле напротив двух сироток, ставших такими по его вине.       Пыльная от воспоминаний комната тает и плавится слабым электрическим светом, мерцает лампа — скоро перегорит, надо бы заменить, надо бы успокоить людей, надо бы — решить, как жить дальше.       Как быть в мире, где ты повинен в смерти близких тебе людей, где ты хотел избавить Заун от сирот, и вот они — на твоем надрывно-скрипучем диване в твоей пыльной комнате, и надо дальше как-то складывать, строить эти кости, чтобы если не выиграть — не проиграть то, что осталось?       И Вандер ставит все, что у него есть, лишь бы все попытаться исправить сломанное, дать этим девчонкам, рябым пташкам с пестрыми перьями то, ради чего все и затевалось — базовое чувство безопасности.       Без речей, власти и       Силко.       Без улыбающейся вдохновенной Фел и стоящего за ее спиной нерушимой скалой Коннола.       Перчатки висят мертвым грузом внизу, в баре, а кажется — будто петлей на шее, и нет, это не Силли, это он — тонет, тонет и тонет, его разъедают сточные воды, и остаются только кости на обезображенных кусках плоти — его рваные воспоминания о том, чего не случилось и уже не случится.       Фел грезила этим — магией, силой, способной им помочь, сделать сильнее, Силли слушал ее взахлеб, тонул в сладких пряных историях променадовской девчонки-выдумщицы, ведь в шахтах магией кажется хотя бы луч солнечного света, хотя бы капля чистого, не отравленного ядом Серого неба воздуха, и Вандер тоже был опьянен, очарован, сражен и тоже грезил, совсем чуть-чуть — лишь бы это мгновение, когда глаза Фелиции сверкали вдохновением, а Силко улыбался, длились дольше.       Они были важны ему, эти двое, его точки опоры, те, кто были тогда, когда ему придавило камнем ногу, повредило сухожилие — прихрамывает до сих пор. Магия ему тогда бы не помешала — хотя бы, чтоб исцелиться.       И они были с ним тогда, когда он был лишен возможности зарабатывать, готовить, даже нормально ходить, эти двое — его семья.       Эти двое — обломки его прошлого.       Теперь у него — двое променадовских сироток, Вандер смотрит на них, на шее — петля.       Комната плавится слабым электрическим светом, от него жжет слизистую глаз, как от дыма, или не совсем от него, но.       Базовое чувство безопасности — вот, что Вандер должен дать этим двоим.       Чтобы если Вай повредит сухожилие, она знала, к кому идти, знала, что справится и что все будет хорошо; чтобы Паудер сохранила эту мягкую улыбку, с которой сопит в этот пыльный скрипучий диван, чтобы они были друг у друга и знали, что есть еще он — и он будет рядом.       Теперь Вандер, что никогда не мыслил себя отцом, сидел в кресле напротив двух сироток, ставших такими по его вине —       улыбка на лице Паудер была точно как у Фел       — и обещал дать им это знание, дать им то, чего сам был лишен.       Без речей, власти и       Силко бы тоже здесь быть, с ними.       Он тащил его на своем тонком-ломком хребте из шахты тогда, носил пайки украдкой и помогал, если требовалось, пока не срослось, пока не зажило, пока Вандер не стал хромать чуть увереннее. И никакой магии, которой грезила Фелиция, не требовалось — всего лишь люди.       Всего лишь семья.       Вандер вздыхает и думает — надо написать, попробовать. Они оба заигрались друг против друга, брат против брата, наломали дров, но сейчас, сейчас островком прошлого в этой круговерти безумия были спящие девчонки на диване, крошечные, совсем еще ломкие и хрупкие и все же сильные.       Вандер даст это клятое чувство безопасности.       Будет их хребтом, если потребуется, как когда-то Силли для него.       А Силли — что ж, этот выбор останется за ним.       Фел грезила этим — магией, силой, способной им помочь, сделать сильнее, болтала о других мирах и вселенных, а Силко слушал, разинув рот от восторга, Вандер ухмылялся, подливая им дешевого вина.       Может быть, Фел была права — у Паудер ее улыбка, а у Вай глаза — и другие вселенные были.       Может быть, в одной из них она была бы с ними, с ее пташками, здесь.       Может быть, в одной из них Вандер бы осмелился написать «прости» — и Силли бы ответил.       Пыльная от воспоминаний комната тает и плавится слабым электрическим светом, и Вандер обещает себе — он даст этим девочкам это, то, ради чего все затевалось, базовое чувство безопасности, будет хребтом, если потребуется.       Будет рядом.       Без всякой магии.