Обратная связь

С момента, как команда улетела, прошло уже несколько дней. Хината с головой ушла в работу — единственное доступное лекарство от мыслей, которые иначе заполонили бы всё пространство сознания. Расчёты, графики, логистика, бесконечные проверки запасов. Она нагружала себя так, что к ночи валилась с ног, не в силах даже дойти до своей хижины засыпала прямо в лаборатории, положив голову на сложенные руки. Это помогало. До недавнего вечера. Последней каплей стал момент, когда она узнала, что Рюсуй отправляется вслед за остальными. И тогда всё внутри снова сжалось в тугой, болезненный узел. Она помнила их разговор как вчера. Каждое слово. Каждую паузу. Они сидели в лаборатории вдвоём —редкий момент, когда суета на час затихла, оставив их наедине с тишиной и недосказанностью. Хината что-то чертила, Рюсуй делал вид, что изучает отчёт по запасам, но на самом деле просто ждал момента. Он нарушил тишину первым. Р- Я тоже полечу. Слова выпалили, как всегда прямо, без предисловий. Он смотрел вдаль, куда-то в стену, за которой была ночь и звёзды, унёсшие остальных. Хината замерла. Карандаш остановился на полпути к бумаге. Прошло две секунды — вечность по меркам их общения. Хината усмехнулась коротко, безрадостно, скорее констатируя факт, чем выражая эмоцию. Х- Значит, окончательно. Не вопрос. Констатация. Рюсуй редко менял решения, а если менял — только когда появлялись новые цифры. Сейчас новых цифр не было. Р- Окончательно, дорогая. Он откинулся на скамье, его акулья ухмылка стала чуть мягче. Р- Но один пункт в моей сделке с совестью остался открытым. Она подняла бровь. Р- Почему ты не попросилась с ними?Сэнку взял бы. Ген уболтал бы всех подписать любой приказ. А ты… даже не встала из-за стола. Хината отложила карандаш. Пальцы сами потянулись к пачке, выудили сигарету, щёлкнули зажигалкой. Пламя лизнуло табак, осветило на секунду её лицо — усталое, но спокойное. Глубокая затяжка. Дым в сторону. Х- Зачем? Она пожала плечом. Х- Чтобы быть четвёртым колесом в телеге, которая и без меня едет? От меня там пользы как от запасной дыры в спасательном круге. Рюсуй замер. Его брови полезли вверх, а уголки губ дрогнули — он явно переваривал метафору. Р- Это… интересный образ. Он откашлялся, скрывая усмешку. Р- Я бы сказал, что запасная дыра это уже слишком самоуничижительно. Даже для тебя. Х- Реалистично. Она стряхнула пепел. Х- Я стратег, Рюсуй. Моё место — здесь. Голос звучал ровно, без надрыва. Х-Там, наверху, нужны те, кто умеет стрелять, защищать и принимать мгновенные решения. Я умею анализировать. Медленно, вдумчиво, с блокнотом в руках. Там для этого нет времени. Р- А здесь есть? Х- Здесь есть. Она кивнула на стол, заваленный бумагами. Х- Здесь я могу просчитать всё. Риски, запасы, вероятности. Здесь моя работа имеет смысл. А там... Хината замялась на секунду. Х- Там я буду просто лишним грузом. Ещё одним человеком, которому нужен кислород и еда. Рюсуй смотрел на неё долго. Серьёзно. Без обычной игривости. Р- Знаешь, что я тебе скажу? Он наклонился вперёд, его голос стал тише, почти доверительным. Р- Ты не лишний груз. Ты — мой лучший аналитик. И если бы ты сказала, что хочешь лететь, я бы… Он развёл руками. Р- Я бы продал душу за дополнительные билеты. Но ты права. Стратег не должен быть на передовой. Стратег должен видеть поле боя целиком. Она отвела взгляд. Слишком много честности для одного вечера. Р- А может, ты просто боишься летать? Хината фыркнула. Коротко, почти беззвучно. Но в этом звуке не было обиды только узнавание его попытки разрядить обстановку. Х- Может, и боюсь. Только не высоты. Он понял. Не мог не понять. Столько лет наблюдений, дружбы они научили его читать между строк даже в её скупых ответах. Х- А ты летишь не потому, что без тебя там никак? Перевела она стрелки. Х- Ты же здесь нужнее. Финансы, переговоры, снабжение — всё это без тебя развалится. Рюсуй усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то настоящее. Р- Развалится. Но починят. А там... там мои инвестиции и мои люди. Я не могу сидеть здесь и пересчитывать гайки, когда они там, наверху, рискуют всем. Хината кивнула. Это было знакомо. До боли знакомо. Х- Значит, летишь. Р- Лечу. Они помолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Просто наполненной тем, что не выскажешь словами. Р- Я вернусь. Сказал он просто. Не как обещание, а как констатация факта. Р- И когда вернусь, мы это обсудим. По-настоящему. Хината перевела на него взгляд. Долгий, изучающий. А потом кивнула коротко, почти незаметно. Х- Возвращайся. И без глупостей. Ты мне нужен здесь. Рюсуй рассмеялся тихо, но искренне. Встал, подошёл к ней и, не спрашивая разрешения, коротко сжал её плечо — тот самый жест, который говорил больше любых слов. Р- Присмотри за базой, детектив. И за собой тоже. А то без меня твой «токсичный актив» совсем обесценится. Она усмехнулась в ответ уже теплее, без горечи. Х- Иди уже, инвестор. А то ракета без тебя улетит. Он направился к двери. Но у самого порога обернулся, бросил последний взгляд, внимательный, почти отеческий. Р- Хината. Х- М? Р- Он вернётся. Они все вернутся. И тогда тебе придётся с этим разбираться. Не закапывай себя до того момента. Хината не ответила. Просто смотрела, как его фигура исчезает в дверном проёме, растворяясь в темноте. Она осталась одна. Рюсуй ушёл в темноту, и его шаги стихли где-то у дальних ангаров. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и тёплые одновременно: «Не закапывай себя». Хината не ответила. Просто смотрела на пустой дверной проём, пока ночь не затянула его своей чернотой. А потом взялась за карандаш. Потому что, если не работать, можно сойти с ума.

***

Дни потянулись резиной. Рюсуй улетел. Это был не провал. Это было выпадение ещё одного якоря, ещё одной точки опоры в мире, который стремительно терял устойчивость. Сна не стало совсем. Точнее, он приходил урывками: полчаса над картой, когда глаза слипались сами собой, и через мгновение она уже просыпалась с колотящимся сердцем и липким ужасом в груди. Сигареты перестали помогать. Они стали просто ритуалом — движение, заполнение пауз между затяжками. Но привычного успокоения не наступало. Дым не глушил мысли, а только подчёркивал их остроту. Еда не лезла. Кусок застревал в горле, и после третьей попытки она просто перестала пытаться. Голод исчез, стёртый хронической усталостью и тем внутренним напряжением, которое не отпускало ни на минуту. Только горечь чая и снова за расчёты. Работы стало больше. Она бралась за всё: чужие расчёты на проверку, координацию мелких поставок, помощь в ремонте оборудования, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, которые в тишине становились невыносимыми. Она проверяла графики смен, сверяла запасы топлива, пересчитывала вероятности отказа механизмов. Цифры были спасением. Цифры не спрашивали «почему». Цифры не смотрели на неё жёлтыми глазами из темноты. Но ресурс организма не бесконечен. Она чувствовала это по дрожи в пальцах, когда подносила сигарету к губам. По тому, как мир иногда начинал плыть перед глазами мягко, почти ласково, обещая скорый обморок. По глухому звону в ушах, который не прекращался уже вторые сутки. Она не спала. Она просто перезагружалась на ходу, как старый механизм, который давно пора отправить в ремонт, но работы слишком много.

***

Сигнал. Это случилось, когда она снова склонилась над очередной таблицей поставок. Тишину ангара разорвал чей-то крик: - Они вышли на связь! Всё. Мир перестал существовать. Хината отбросила карандаш и, не помня себя, рванула к командной точке туда, где у экранов уже толпились люди. Ксено, Ген, Тайдзу, другие. Все смотрели на передатчик, как на святой Грааль. Она втиснулась между ними, замерла, боясь дышать. В ушах гудело то ли от усталости, то ли от напряжения. Экран моргал слабым светом, передатчик шипел помехами. И тогда голос Сэнку прозвучал прерывистый, но радостный: — Мы на месте! Это… это не просто спутник. Это корабль. Дальше он говорил быстро, выплёскивая информацию, как человек, который только что разгадал самую сложную головоломку в своей жизни. Хината слушала, не дыша. Медуза. Живой организм. Искусственный интеллект? Нет. Что-то другое. Пришелец? Сущность? Они не знали. Но главное — Сэнку выяснил причину окаменения. Не болезнь, не радиация, не природный феномен. «Они думали, что бессмертие — это подарок», — голос Сэнку звучал глухо, с горечью. «Что только самые умные, самые достойные смогут выбраться из камня. Остальные… остальные должны были остаться навсегда». Внутри Хинаты что-то кольнуло. Остро, болезненно, как заноза, которую она пыталась игнорировать годами. Только умнейшие. А она сдалась. Когда зелёный свет накрыл её, она не боролась. Не пыталась найти выход. Просто… закрыла глаза и позволила себя сковать. Потому что ей было всё равно. Если бы не Сэнку, не Цукаса, она осталась бы там. В вечном сне. Вместе с миллионами тех, кого «не сочли достойными». Её пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. А потом Сэнку сказал главное. Одна из Медуз, одна из этих древних, равнодушных сущностей, согласилась сотрудничать. Из интереса, из любопытства, из того самого бесконечного стремления к новому, что двигало и самими людьми. Она полетит с ними на Землю. Шум в комнате взорвался. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то хлопал соседа по спине. Хината не двигалась. Она стояла, впитывая информацию, переваривая, раскладывая по полочкам: «Медуза — не враг. Медуза — союзник. Окаменение — не проклятие, а фильтр. Жестокий, безумный фильтр». Её взгляд упал на собственные руки. Они дрожали. Не от страха. От осознания. Она прошла фильтр. Её сочли «достойной». Но не благодаря её уму, не благодаря её логике. А потому что Цукаса не позволил ей остаться там. Он вытащил её, как и всех остальных. Где-то на заднем плане Ген уже начал шутить, пытаясь сбить напряжение. Ксено о чём-то спросил Сэнку, и передатчик снова зашипел. Хината не слушала. Она смотрела на звёзды —теперь они казались не холодными и равнодушными, а полными тайн, которые только начинали раскрываться. В груди, там, где последние дни была только пустота, потихоньку расправлялось что-то новое. Не надежда. Скорее, цель. Они не просто выжили. Они нашли ответ. И Медуза, эта странная, чужая сущность, летела с ними домой, чтобы помочь, чтобы понять, чтобы, может быть, искупить то, что натворила. А она, Хината — стратег, аналитик, человек, который боится приземляться, будет здесь. И встретит их. Всех. Потому что Рюсуй обещал быть внизу. Потому что Сэнку летит обратно. Потому что… потому что он тоже вернётся. Она медленно выдохнула, разжала побелевшие пальцы и потянулась к пачке. Сигарета дрожала в руках, но зажигалка щёлкнула с третьей попытки. Первая затяжка обожгла горло и впервые за много дней принесла не пустоту, а странное, почти забытое облегчение. Не закапывай себя. Она не закапывала. Она просто ждала. Слишком долго. И теперь, наконец, могла увидеть свет в конце этого тоннеля. Она вынырнула из транса не сразу, слова Рюсуя пробивались сквозь вату усталости, смешиваясь с треском динамика. Р- Хината! Ты там? Его голос звучал взволнованно, но радостно. Она дёрнулась, будто от толчка, и метнулась к рации, отодвинув кого-то плечом. Г- Тут она, тут! Рассмеялся Ген, и в его смехе не было привычной театральности, только искреннее облегчение. Г- Жив-здоров твой аналитик. Правда, похожа на привидение, но это в её стиле. Рюсуй тут же заговорил — быстро, взахлёб, как ребёнок, впервые увидевший море. Он описывал космос, и в его голосе дрожал неподдельный восторг. Звёзды, которые не мерцают за атмосферой. Землю — голубую, хрупкую, висящую в пустоте. Невесомость, которая сначала пугает, а потом пьянит, как самый крепкий ром. Хината слушала. Улыбалась — не саркастично, а тепло, почти по-домашнему. Слова Рюсуя действовали как бальзам. Где-то там, далеко, её друзья видели то, что никто из них не мог даже вообразить. И это знание согревало, заполняя пустоту, которая так долго грызла изнутри. Рядом другие слушали, затаив дыхание. Ген положил руку на её плечо, и она не отстранилась. Тайдзу что-то шептал Юдзурихе. Ксено, обычно сдержанный, сиял вполулыбки, как гордый учитель. Хорошо. Впервые за долгое время было просто хорошо. А затем... Голос Сэнку. Он ворвался в эфир внезапно, перебив очередной восторженный монолог Рюсуя. Не громко, а как-то буднично, словно спрашивал, какой сегодня ужин. С- Стэнли. Рюсуй замолчал на полуслове. Тишина в ангаре стала абсолютной, даже генератор за стеной, казалось, притих. С- Ты скоро должен будешь разобраться с прошлым. Но я хочу спросить прямо Пауза. Шипение помех. Х- Что ты думаешь о Хинате? Там, на Земле. Когда вернёмся. Она ждала всё это время. В ангаре никто не дышал. В динамике повисла тишина. Долгая, тягучая, как капля дёгтя. Хината чувствовала, как её сердце отбивает ритм где-то в горле. И когда тишина стала невыносимой, раздался его голос... С- Скажу, что её время потрачено зря. Я не тот, кого она ждала. Динамик щёлкнул. Тишина взорвалась, нет, не звуками. Тишина стала плотной, как стена. Люди в ангаре переглядывались, не зная, куда деть глаза. Кто-то тихо охнул. Ген убрал руку с плеча Хинаты медленно, будто обжигаясь. Сердце Хинаты… остановилось. Просто взяло и пропустило удар. А потом забилось снова — неровно, болезненно, где-то в горле. Её губы дрогнули в попытке улыбнуться. Не получилось. «Я не тот, кого она ждала». Вот оно. Ответ на три года молчания. На все её записи в блокноте, на каждый её взгляд на звёзды, на каждую затяжку в надежде заглушить надежду. Она ему не нужна. Рюсуй, который всё это время молчал, вдруг заговорил снова слишком громко, слишком бодро, почти истерично: Р- А звёзды, вы не представляете, какие они огромные! Я пытался описать Млечный Путь, но слова бессильны. Там, знаете, такие завихрения пыли… Он говорил, говорил, говорил. Заполнял пустоту, потому что пустота стала невыносимой. Но никто не слушал. Все смотрели на Хинату. Она стояла прямая, бледная, с неестественно широкими глазами. Её руки дрожали. Но лицо… лицо было спокойным. Слишком спокойным. Обезличенным, как маска. Тайдзу открыл рот, чтобы что-то сказать, но не решился. Юдзуриха отвела взгляд, губы её были плотно сжаты. Ген, прирождённый манипулятор, не нашёл ни одного нужного слова. А Хината вдруг выдохнула резко, как после долгой задержки дыхания. Потом улыбнулась. Всем. Широко, ярко, даже как-то по-детски открыто. Улыбка была такой чужой на её лице, что по спинам пробежал холодок. Х- Время не ждёт. Голос звучал ровно, почти бодро. Х- Нужно скорее подготовить чертежи. Рюсуй, передавай привет звёздам. Мы работаем. Она развернулась и вышла. Шаг твёрдый, без колебаний. Дверь ангара лязгнула, пропуская её в ночь, и захлопнулась. Ген остался стоять, глядя на закрытую створку. Юдзуриха уронила голову на руки. Тайдзу выругался шёпотом. А в динамике Рюсуй всё ещё говорил о космосе. Теперь — совсем один. Она дошла быстро. Не помня дороги. Не помня, как отмахивалась от окликов, как чьи-то руки тянулись к ней, как чей-то голос звал по имени. Всё размылось в одно серое пятно, только ноги несли механически, без сбоев, как будто тело решило спасти сознание от самого себя. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. И тут ноги подкосились. Она рухнула на пол, прижавшись спиной к холодной деревянной двери. Руки безвольно упали вдоль тела. Взгляд уставился в одну точку на трещину в половице у дальней стены. Сигареты выпали из кармана, рассыпались по полу серыми гильзами. Она не сделала попытки их поднять. Какой позор. Мысль пришла не эмоцией — холодным, острым скальпелем. Все слышали. Рюсуй. Ген. Ксено. Тайдзу. Все эти люди, которые будут смотреть на неё теперь иначе. С жалостью. С неловким сочувствием. С той отвратительной, липкой жалостью, которую она всегда презирала. Считают жалкой. Она и была жалкой. Самая худшая участь для человека, который строил свою жизнь на контроле и анализе, стать объектом чужой снисходительности. А он... Слова Стэнли врезались в череп заново, выжигая всё на своём пути. «Её время потрачено зря». Зря. Три года. Каждая ночь у камня. Каждая сигарета, выпущенная в небо, полное звёзд. Каждая запись в блокноте. Каждая попытка ненавидеть, не забыть, не отпустить. Зря. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Боль была нужна. Боль отрезвляла. Всегда всё в её жизни было зря. Мысль покатилась под откос, набирая скорость, сметая хрупкие перегородки, за которыми она годами прятала детство. — Ты не нужна. Голос матери. Тихий, сладкий, безжалостный. — Ты — неудавшийся эксперимент. — Я не подпишу документы. Взгляд отца. Пустой, через её голову. — Ты не моё продолжение. Ни объятий. Ни «спокойной ночи». Ни «я горжусь тобой». Только взгляды сквозь, мимо, в никуда. Успехи в школе? Не замечали. Победы в олимпиадах? Отец переворачивал страницу газеты. Слезы в подушку? Мать засыпала в соседней комнате, зная, что дочь плачет. Всё зря. Все попытки доказать, что она чего-то стоит. Все пятерки. Все раскрытые дела. Все психологические портреты, построенные с точностью до микрона. Никому не нужны. Никогда. Дыхание начало сбиваться. Грудную клетку сдавило невидимым обручем. Воздух поступал рывками — короткими, поверхностными, недостаточными. Тремор пробежал по пальцам, потом по рукам, потом по всему телу. Паническая атака. Знакомая, как старая рана, которая открывается в непогоду. Чего она ожидала? Она сама придумала себе эти чувства. Сама сконструировала из обрывков взглядов, из одного почти-поцелуя, из двух слов «будь осторожна». Никто не обещал ей ничего. Никто не заставлял её ждать. Она сама выбрала этот камень, эту боль, это бессмысленное упрямство стоять у изваяния и верить, что там, внутри, что-то теплится. Идиотка. Логическая ошибка. Подмена данных. Она спутала тактическую необходимость с чувствами. Его «будь осторожна» было просто констатацией. Тюремщик, который говорит пленнице: не навреди себе. А она... она построила вокруг этого целый мир. Тысяча ночей. Сотни страниц в блокноте. С дурацкими косичками от Гена. С его же тёплыми ладонями на плечах. Со звездами, которые якобы «она любила». Губы дрогнули. Не заплакали — просто дрогнули, на секунду, и замерли в тонкой, бескровной линии. Она сидела на холодном полу, прижимаясь спиной к двери, и медленно, методично добивала себя фактами. Рационально. Честно. Без жалости. Факт первый: никто не обязан отвечать на её чувства. Факт второй: она не имела права требовать чего-то от человека, который три года был камнем. Факт третий: его слова — честны. Она не нужна. Факт четвёртый: боль — её собственная ошибка. Сбой в системе. Некорректный расчёт вероятностей. Анализируй это, детектив. Она почти усмехнулась. Не получилось. Где-то в груди, под рёбрами, всё ещё пульсировала та самая, запретная, иррациональная часть, которая отказывалась принимать факты. Которая шептала: «А что, если он сказал не то? Что, если он защищался? Что, если его слова не правда, а броня?» Хината зажала уши ладонями, будто могла заглушить этот голос. Но голос был внутри. Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Время потеряло смысл вместе со всем остальным. Тишина. Только её дыхание слишком частое, срывающееся, и гул в ушах, который никак не хотел стихать. Стук. (♪Coldplay - Fix You♪) Короткий. Осторожный. Почти робкий. Не тот властный, которым ломятся в дверь, когда нужно срочно решать проблемы. Этот стук спрашивал разрешения. Просил: «Можно?» Она не ответила. Замерла на полу, прижавшись спиной к двери, не в силах даже отодвинуться. В голове билась одна мысль: «Только не сейчас. Не надо. Я не соберусь. Я рассыплюсь». Но после стука раздался голос. Тихий, мягкий, без привычной театральности, без сладких интонаций кудесника. Г- Хината, это я. Я вхожу. Она узнала эту интонацию. Он использовал её только в самые тяжёлые моменты — когда она проваливалась в панику или когда что-то ломалось внутри, а она делала вид, что всё в порядке. Сейчас был именно такой случай. Хината дёрнулась, как от удара. Вскочила на ноги слишком резко, слишком быстро. Мир качнулся, пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Она торопливо сгребла разбросанные по полу сигареты, сунула их в карман, схватила первый попавшийся чертёж и склонилась над ним, делая вид, что изучает. Всё нормально. Ничего не случилось. Я просто работаю. Дверь скрипнула. Ген вошёл медленно, без своей обычной грации фокусника — осторожно, будто боялся спугнуть дикое животное. Остановился в шаге от порога. Молчал. Секунда. Другая. Тишина давила на уши. Потом он сделал два быстрых шага, обогнул её, встал за спину и обнял. Прижал к себе так, будто боялся, что она рассыплется, и держал крепко, надёжно, молча. Горячие ладони легли на её плечи, сомкнулись на груди. Его дыхание ровное, тёплое коснулось её макушки. Она не сопротивлялась. Не отстранилась. Наоборот, её тело, которое ещё секунду назад было сжатой пружиной, вдруг обмякло. Руки безвольно опустились, выпустив никому не нужный чертёж. Голова откинулась назад, легла ему на плечо. И она позволила себе закрыть глаза. Ген ничего не говорил. В этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Он просто был рядом. Тёплый. Настоящий. Единственный человек, перед которым она никогда не носила маску. И сейчас она была просто Хинатой. Уставшей. Разбитой. Замерзающей в собственной боли. Спустя минуту, другую, когда её плечи перестали дрожать, Ген заговорил. Голос был низким, вкрадчивым, без привычных ноток клоунады — и от этого каждое слово падало на неё, как капли тёплого дождя. Г- Знаешь, я всегда завидовал твоей выдержке. Он чуть погладил её по плечу. Г- Даже когда мир рушится, ты стоишь прямо. А сейчас… Сейчас ты самая прямая из всех, кого я знаю. Потому что те, кто гнутся, не выдерживают таких ударов. Она не открыла глаз. Только чуть сильнее вцепилась пальцами в его руку, сомкнутую у неё на груди. Х- Ты пришёл жалеть меня? Голос был хриплым, почти безжизненным. Г- Жалеть? Он почти рассмеялся тихо, без насмешки. Г- Хината, я пришёл напомнить тебе, кто ты есть. Потому что ты, кажется, забыла. Х- Я помню. Она открыла глаза, но смотрела в пустоту. Х- Я детектив, который просрал всё. Который три года ждал призрака. Который… Г- Стоп. Он мягко, но твёрдо сжал её плечи, разворачивая к себе. Его лицо было серьёзным без намёка на привычную маску шута. Г- Ты ждала не призрака. Ты ждала ответа на самый главный вопрос: «Было ли то, что между вами, реальностью?» И ты его получила. Она смотрела на него, не моргая. В её глазах, горела какая-то странная, почти мстительная искра. Х- Получила. Время потрачено зря. Он даже не… Г- Он трус. Слова вырвались у Гена резче, чем он планировал. Он заметил, как она вздрогнула, но не стал смягчать. Г- Он солдат, который боится мира. Который привык стрелять, а не говорить. Который решил, что «быть недостойным» это удобный способ не брать ответственность. Но это не делает его правым. Хината отвела взгляд. Х- Ты не знаешь, что у него в голове. Г- Зато ты знаешь. Он наклонился и поймал её взгляд. Г- Ты — детектив. Ты прочитала его как открытую книгу ещё на корабле. И ты знаешь: он сказал это не потому, что не чувствует. А потому, что боится чувствовать. Но тебе от этого не легче, да? Она молчала. Молчание было ответом. Ген вздохнул, и его руки опустились, но он не отошёл. Остался рядом, плечом к плечу. Г- Послушай меня, Хината. Я не буду говорить «забудь его». Не буду говорить «всё пройдёт». Потому что это не пройдёт. Он взял её руку, переплел свои длинные пальцы с её холодными, дрожащими. Г- Но ты не одна. Ты никогда не была одна. Ты просто очень хорошо умеешь прятаться за своей броней. А мы — я, Рюсуй, даже этот придурок Сэнку. Мы всё это время были рядом. Ждали, когда ты позволишь нам войти. Хината посмотрела на их переплетённые пальцы. На его руку. Не солдатскую, не рабочую, а руку человека, который привык обходиться без грубой силы. Х- Почему ты не бросил меня? Спросила она тихо, почти шёпотом. Х- Тогда, в самом начале. Когда я была колючей, противной, когда отталкивала всех. Почему ты остался? Он посмотрел на неё. В его глазах, обычно скрытых за полуприкрытыми веками, было что-то глубокое, почти отцовское. Г- Потому что ты — моя семья, Хината. Та, которую я выбрал сам. Не по крови. По праву. За годы, проведённые рядом с тобой, я понял одну вещь: ты не ломаешься. Ты просто… перезагружаешься. А я твой вечный наблюдатель. Её губы дрогнули. Х- Ты говоришь как Рюсуй. Г- Он мой учитель. Я перенимаю лучшее. Ген наконец убрал руки, но остался стоять вплотную. Г- Но сейчас не о нём. Сейчас о тебе. О том, что ты имеешь право злиться, плакать, ненавидеть, сходить с ума. Ты не робот, детектив. Как бы ты ни хотела им быть. Она отвернулась, прошла к столу, села на край стула и достала сигарету. Руки всё ещё дрожали, но щелчок зажигалки получился с первой попытки. Затянулась. Выдохнула дым в потолок. Х- Он сказал, что я зря ждала. Ген молчал. Смотрел на её профиль: бледный, острый, с тёмными тенями под глазами. И внутри него, где-то глубоко, закипала ярость. Не та, что бьёт фонтаном, а та, что сжимается в ледяной ком под сердцем. «Ты зря ждала». Этот придурок... Этот каменный истукан с повадками робота посмел так с ней? Он, который три года был камнем, пока она каждую ночь выходила к нему и выкуривала сигарету за сигаретой, смотрела на звёзды, гладила холодный гранит, шептала что-то, чего никто никогда не услышит. Он посмел сказать, что её время потрачено зря? Ген стиснул зубы. Его пальцы, оставшиеся в карманах, сжались в кулаки. «Я не тот, кого она ждала». Трус. Он просто испугался. Её чувств. Своих собственных. Этой дурацкой, опасной близости, которая возникла между ними. Лучше сказать «не надо», чем рискнуть и получить «да». Так проще. Так безопаснее. Для него. А она пусть страдает. Он ненавидел Стэнли в этот момент. Не за то, что тот сказал. За то, что сделал — разрушил её хрупкую, выстраданную надежду одним предложением. За то, что заставил её сомневаться в себе. За то, что она сейчас сидит здесь, разбитая, и пытается убедить себя, что это она во всём виновата. Но Ген не произнёс ни слова из того, что кипело внутри. Он знал: Хината не нуждается в его ненависти. Ей нужно его тепло. Поэтому он просто подошёл, сел рядом на пол у её ног, положил голову на колени и закрыл глаза. Г- Он соврал. Не тебе — себе. Он соврал, потому что испугался. Потому что ты — единственный человек, который видел его не солдатом. Он не знает, что с этим делать. Он не умеет быть просто человеком. Ему проще быть камнем. И его слова не про тебя. Они про него. Про его страх оказаться недостойным того, что ты ему даёшь без просьб, без условий, просто быть собой. Она молчала. Пальцы сами потянулись к его волосам, начали перебирать пряди так, как он часто делал с её. Х- Ты так уверен? Г- Я гениальный манипулятор. Я вижу людей насквозь. А его особенно. Потому что я боюсь того же. Что меня разлюбят, если узнают настоящего. Но ты… Ты меня узнала. И не разлюбила. Он просто трусливее меня. Она почти улыбнулась. Х- Ты не трус. Г- О, ещё какой. Я боюсь пауков. И когда ты молчишь дольше трёх минут... Это всегда значит, что ты что-то замышляешь или мучаешь себя. И того, и другого я боюсь одинаково. Она потянула его за волосы легонько, почти ласково. Х- Идиот. Г- Твой идиот. Тишина. Тёплая, уютная, как между людьми, которые давно перестали играть роли. Ген не двигался. Хината курила, глядя в окно на звёзды, которые больше не казались холодными. С ними была она. С ней был он. Она не знала, сколько прошло времени, но в один момент Ген поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх и произнёс: Г- Чай будешь? Я умею заваривать так, что даже Рюсуй хвалил. Х- Врёшь. Г- Немного. Но чай всё равно вкусный. Давай, иди сюда. Он поднялся, помог ей встать. Мягко, без спешки, усадил на кровать и занялся горелкой, доставая кружки. Хината смотрела на его спину, на то, как ловко он орудует заваркой, как напевает что-то себе под нос. И внутри — там, где ещё час назад была выжженная пустота — медленно, по капле, возвращалось что-то похожее на жизнь. Не тепло. Не радость. Но обещание, что завтра можно будет встать и сделать следующий шаг. Г- Хината. Она обернулась. Г- Ты не одна. Никогда не была. И не будешь. Запомни это хотя бы сегодня. Она кивнула и взяла кружку, которую он протянул. Чай был горьковатым, слишком горячим, но руки наконец перестали дрожать. А Ген сел напротив, подперев щёку кулаком, и улыбнулся той своей редкой, настоящей улыбкой, без налёта клоунады. Х- Спасибо, что пришёл. Г- Ты звала. Без слов, но я услышал. Это входит в пакет «дружба без ограничений». Плата — твоё молчание о том, как я испортил химикаты Сэнку. Х- Я никому не скажу. Это слишком ценный компромат для шантажа. Г- Вот поэтому я тебя и люблю. Теперь одиночество не душило — оно было просто фоном. Потому что где-то рядом, в этой же ночи, бродил человек, который всегда придёт. Даже когда она не просит. Даже когда она делает вид, что не нуждается. Завтра предстояла работа. Много работы. И это было её спасением.

***

Утро следующего дня выдалось серым и колючим. Небо затянуло низкими облаками, и холодный ветер гонял по лагерю обрывки сухой листвы. Хината спала от силы часа три. Очнулась от того, что замёрзла, и первым делом нашарила пачку. Выругалась сквозь зубы. Сунула обратно в карман. И пошла к Ксено. Потому что нужно было что-то делать. Х- Доброе утро, доктор. Голос прозвучал язвительно, с той самой интонацией, которую она годами оттачивала как оружие и щит. Хината стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Картинная поза безразличия, которая должна была скрыть, как сильно на самом деле она держится за эту дверную раму. Ксено даже не поднял головы. Его пальцы продолжали выводить на ватмане тонкие, точные линии, а голос прозвучал ровно, будто они обсуждали погоду: К- Какая интересная личность решила меня посетить. Он наконец оторвал взгляд от чертежей, скользнул по ней оценивающе. К- И, судя по всему, не для того, чтобы восхищаться моими талантами. Вы бледнее обычного, детектив. Это не комплимент, это наблюдение. Хината усмехнулась краем губ. Этот человек никогда не тратил слов впустую и редко делал комплименты. За это она его, пожалуй, и уважала. Х- Как всегда, верно подмечено. Она отлепилась от косяка и сделала несколько шагов внутрь, приближаясь к его столу. Походка была твёрдой она заставляла себя идти ровно, не показывать слабость. Х- Не хотелось бы отрывать Вас от дел. Выбор, однако, отсутствует. Дело не терпит отлагательств. Ксено отложил карандаш и развернулся к ней всем корпусом. Его глаза — холодные, аналитические, немного оценивающие, — скользнули по её лицу, задержались на тёмных кругах под глазами, на неестественной бледности, на едва заметной дрожи пальцев, сжимающих пачку сигарет. К- Вы пришли с драмой, Хината? Это не в Вашем стиле. Обычно Вы приходите с цифрами. Или с требованиями. Иногда с язвительными замечаниями в адрес моей причёски. Х- Ваша причёска сегодня как всегда впечатляет, можете спать спокойно. Она выдержала его взгляд. Спокойно, без вызова, но и без тени смущения. Х- Я пришла с просьбой. Конкретной. И, надеюсь, выполнимой. Ксено чуть склонил голову набок, жестом приглашая продолжать. Хината глубоко вдохнула. Х- Мне нужно повысить процент никотина в сигаретах. Сказала ровно, будто просила добавить сахар в чай. Ни тени эмоции, ни намёка на оправдание. Просто запрос. Ксено молчал несколько секунд. Его брови чуть приподнялись — максимум удивления, на который он был способен. К- Повысить. Значит, нынешняя рецептура, разработанная лично Сэнку под Ваш... специфический запрос, Вас больше не устраивает? Он не спрашивал, он анализировал. К- Соотношение двадцать процентов никотина к восьмидесяти успокаивающих трав было рассчитано с точностью до процента. Чтобы снять тремор, снизить тревожность и не разрушить лёгкие до конца первого года. Вы это знаете. Х- Знаю. Она не отвела взгляда. Х- Теперь мне нужно вдвое больше никотина. Возможно, втрое. Я пока не определилась с коэффициентом. Ксено медленно потёр переносицу. Когда он убрал руку, в его глазах не было осуждения только холодный расчёт и, возможно, тень того, что в обычных людях назвали бы озабоченностью. К- Вы понимаете, что это значит? Он подался вперёд, понизив голос, как на лекции. К- Зависимость может не просто усилится — она изменит свою природу. Вы перестанете получать сигнал «хватит». Ваше тело начнёт требовать новую дозу всё чаще, пока никотин не перестанет работать вовсе. Тогда Вы вернётесь ко мне снова. С просьбой повысить ещё. Это спираль, детектив. Без верха. Она слушала не перебивая. В какой-то момент её пальцы сами выудили сигарету — одну из нынешних, "слабых", почти бесполезных. Хината покрутила её в пальцах, глядя на тонкую белую гильзу с почти презрительной усмешкой. Х- Я знаю, что это спираль, Ксено. Я детектив, я вижу паттерны. Но Вы, надеюсь, понимаете, что будет, если я не получу то, что прошу. Она подняла на него глаза, и в них впервые мелькнуло нечто, не вписывавшееся в её обычный арсенал. Не слабость, нет. Но усталость. Та самая, глубокая, которую не скроешь за сигаретным дымом и дежурным сарказмом. Х- Я не могу работать, Ксено. Последние слова прозвучали не как жалоба. Как клиническая констатация. Не работает мозг. Не собираются мысли. Руки дрожат не от тремора — от безразличия. И если так пойдёт дальше, она станет бесполезной. Для всех. Для миссии. Для себя. Повисла долгая, тяжёлая тишина. Ксено смотрел на неё, и его взгляд медленно менялся от аналитического к почти человеческому. К- Вы мало спали. Х- Не утверждение. К- Наблюдение. Он вздохнул, откинулся на спинку стула. К- Я слышал вчерашнюю драматическую разрядку. Сэнку не умеет выбирать время для личных вопросов. А Стэнли, как Вы, вероятно заметили, не умеет выбирать слова. Хината замерла. Сигарета в её пальцах чуть дрогнула. К- Я не любитель сплетен, детектив. Но я учёный. А учёный фиксирует данные, даже если они не входят в его прямую специализацию. Она хотела огрызнуться. Сказать что-то колкое, уколоть, поставить стену обратно. Но сил не было. Все силы ушли на то, чтобы дойти сюда и произнести эту просьбу. Х- Тогда, как учёный... Вы должны понимать, что некоторые переменные нельзя игнорировать. Текущее состояние моего... Рабочего ресурса. Одна из них. Мне нужно работать. Я не могу позволить себе раскиснуть. Поэтому мне нужны сигареты, которые будут хотя бы имитировать контроль. Ксено молчал. Потом кивнул. Коротко, резко, как будто принял решение. К- Хорошо. Но при одном условии. Он поднял палец. К- Вы будете спать. Не «отключаться над чертежами», не «дремать между сигаретами». Спать. Минимум четыре часа в сутки. Иначе — никотин просто перестанет работать. Она чуть прищурилась, оценивая серьёзность. Ксено говорил ровно, как всегда, но в его тоне проскользнуло что-то… Почти заботливое. Словно он не просто химик, выполняющий заказ, а человек, который видел её насквозь и решил, что даже такой механизм, как она, имеет право на техобслуживание. Х- Четыре часа? Она усмехнулась не язвительно, а скорее устало. Х- Вы оптимист, доктор. К- Я реалист. Если Вы не будете спать, я аннулирую рецепт. Я не трачу время на самоубийц. Она замерла. Прямота Ксено всегда обезоруживала. Он не говорил красивых слов, не лез в душу, но иногда выдавал такие фразы, что становилось не по себе. Он видел её не как «проблему» и не как «ценный актив». Как человека. Который, возможно, ему небезразличен. Х- Договорились. Она кивнула, пряча взгляд. Х- Четыре часа. Но Вы будете их считать? Или мне самой засекать? К- Я найду способ. В его голосе мелькнула тень той сухой, почти незаметной иронии, которую Хината научилась распознавать за годы знакомства. К- Например, попрошу Гена проверять Вас. Он умеет быть навязчивым. Х- Только попробуйте. Она скрестила руки, изображая возмущение, но в глазах уже не было той затравленной тоски, что привела её сюда. Х- Я его собственными руками задушу. Ксено чуть склонил голову, и уголок его губ дёрнулся — его версия улыбки. К- Это было бы зрелищно. Но давайте без жертв. Идите уже, детектив. Через три дня приходите за новой партией. И постарайтесь дожить до этого времени. Она развернулась и направилась к выходу. У двери остановилась и бросила последний взгляд через плечо. Ксено уже снова склонился над чертежами, его пальцы выводили новые линии. Х- Спасибо. Тихо сказала она. Без сарказма. Без привычной брони. Просто спасибо. Ксено не обернулся, но голос его стал чуть теплее. К- Берегите сердце, детектив. Оно у вас одно. В отличие от сигарет. Одно сердце. Один шанс. Одна надежда, что они вернутся, пока она ещё не рассыпалась окончательно Дверь за ней закрылась. Ксено остался один, глядя на пустую дверную раму, и покачал головой. К- Глупо-умная женщина. Пробормотал он себе под нос, возвращаясь к чертежам. К- Совсем как Стэнли. Оба не умеете просить о помощи, пока не сломаетесь окончательно.

***

(♪Ludovico Einaudi - Experience♪) Она держалась. Не осознавая, не рефлексируя просто продолжала. Ноги несли, руки делали, глаза смотрели на цифры и чертежи, пока мозг, перегретый до предела, работал на остаточном напряжении. Сигареты с новым составом помогали ровно настолько, чтобы не упасть. Она не замечала, как тает, как круги под глазами становятся глубже, как дрожь в пальцах перестаёт быть временной. Она просто делала. Работала. Ждала. И вот этот день настал. Весь остров гудел. Люди бежали, кричали, обнимались, сбиваясь в кучу у посадочной площадки. Воздух дрожал от напряжения и предвкушения. Солнце стояло высоко, слепило, отражалось от металлических конструкций, резало глаза. Хината стояла чуть в стороне от толпы, прижавшись спиной к холодной стене ангара, и смотрела на небо. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы — она не заметила. В ушах стоял ровный, монотонный звон. Голоса вокруг казались приглушёнными, будто доносились из-под воды. Она видела, как Ген рядом что-то восторженно говорит, жестикулирует, его губы двигаются быстро, но слов она не разбирала. Только обрывки: «...возвращаются...», «...успех...», «...наконец-то...». Она кивала. Улыбалась. Механически. Автоматически. Её тело держалось на каком-то последнем, выжженном ресурсе. Спала урывками, ела через силу, курила в три раза больше обычного. Но держалась. Держалась, потому что надо. Потому что пока они в космосе, она не имеет права развалиться. Теперь они возвращались. Можно было выдохнуть. Ракета. Точка в небе превратилась в стремительно растущий силуэт. Гул двигателей перекрыл все звуки. Толпа ахнула, кто-то закричал. Хината смотрела, как аппарат заходит на посадку, как отстреливаются парашюты, как облако пыли и песка взметается вверх, закрывая всё вокруг. Когда пыль осела, люк открылся. Первым вышел Сэнку. Взлохмаченный, улыбающийся во весь рот, он что-то кричал, размахивая руками. За ним Кохаку. Бледная, но живая, спрыгнула на землю, оглядываясь. Потом Рюсуй. Его акулья ухмылка сияла даже на расстоянии — он уже что-то говорил Сэнку, жестикулируя. И последним — Стэнли. Он спустился по трапу медленно, осматриваясь, привыкая к земной гравитации, к свету, к шуму. Его фигура, огромная, неуклюжая после невесомости, выделялась из толпы. Он был жив. Цел. Вернулся. Хината выдохнула. Долгий, глубокий выдох, который она, кажется, держала все эти дни. Всё. Закончилось. Они дома. Можно расслабиться. Наконец-то можно... Щелчок. В голове будто что-то переключилось. Резко, сухо, как ломается карандаш, который слишком долго сжимали в кулаке. И сразу боль. Острая, пульсирующая, она пронзила затылок и разлилась по вискам, ослепила на секунду. Хината скривилась, инстинктивно зажмурившись. Г- ...на! Хината! Ты... Голос Гена прорвался сквозь звон, но был каким-то далёким, неестественным. Она чувствовала его руку на своём плече тяжёлую, встревоженную. Он что-то кричал, но слова тонули в пульсирующем гуле крови в ушах. Она открыла глаза. Мир немного расплывался, края предметов дрожали. На лице было что-то тёплое, влажное, щекочущее. Что это? Она поднесла дрожащую руку к лицу, посмотрела на пальцы. Красное. Яркое, живое, пугающее. Кровь. Носовое кровотечение. Как не вовремя. Глупо. Нелепо. Её удивлённый взгляд скользнул от собственных пальцев к толпе, к ракете, к фигурам, стоящим у трапа. И встретился с его взглядом.   Стэнли смотрел прямо на неё. Не на толпу, не на Сэнку, не на Рюсуя. На неё. Как давно он её нашёл в этой толпе? Как давно наблюдал? В его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас читалось что-то, чего она не могла определить сразу. Беспокойство? Тревога? Страх? Он сделал шаг. Один. В её сторону. Этот шаг стал последней каплей. Мысли обрушились лавиной слишком много, слишком быстро, слишком громко. Он её увидел. Он идёт. Он видел кровь. Что он подумает? Что она слабая? Что она не справилась? Что она... Боль в голове усилилась, разрывая череп изнутри. Ноги стали ватными, чужими. Изображение перед глазами дёрнулось, поплыло, края начали темнеть, смыкаясь к центру. Х- Твою мать... Слова вылетели еле слышно, с губ, которые перестали её слушаться. Она почувствовала, как Ген подхватил её, как его руки обхватили её плечи, как он что-то закричал громко, отчаянно. Но звук уже не имел значения. Последнее, что она увидела, прежде чем темнота поглотила всё, — лицо Гена, искажённое ужасом, и чей-то силуэт, стремительно приближающийся сквозь толпу. Слишком знакомый силуэт. А потом ничего. Только тишина, глубокая и бездонная, и облегчение от того, что наконец-то можно не держаться.