Часть 1

Холодный взгляд Бенкендорфа привлек внимание Пушкиной еще в их первую встречу. Тогда, казалось, она вытянула его с непосильным трудом с помощью абсурдных оправданий. Александр Христофорович, склонившись над бумагами, тянул нить терпения: не каждый бы смог справиться с духом молодой повесы.       — Александр Христофорович, Вы когда-нибудь бываете не таким?.. Молчание. Затем он поднял карие глаза, смотря на поэтессу, отложил перо и начал говорить, игнорируя вопрос:       — Ваши деяния, курьезы… Вы же знаете, чем это может обернуться для Вас? Сущее безрассудство, Пушкина! Голос звучал сталью, отражаясь о каменные стены Петропавловской крепости. Девушка замерла от странного чувства, нервно глотая слюну, сжимая ладонью ткань длинной темной юбки. Тогда в душе Александры Сергеевной что-то шевельнулось, но не надломилось. Еще рано. Разговор был напряженный. Пушкина осознавала, что стояла на невидимой тонкой корочке льда, которая могла надломиться от любого неправильного шага или слова. Бенкендорф был неподвижный, строгий. Жандарм, не иначе. Блюститель закона в бренном мире. Он не отрывал взгляда от «неблагонадёжной» девицы, будто желал поймать ее на случайной ошибке, секундной слабости, которая вырывалась из-за неприкрытого волнения от ситуации и давящей обстановки. Естественный свет практически не проникал в помещение, его иным источником были восковые свечи. Темно, зябко. Однако пришло спасение: друзья Александры помешали тюремной аудиенции. Конверт, протянутый графу, смягчил наказание. Пушкина выдохнула: камень с души упал, коварно и неожиданно заменив себя отблеском холода карих глаз. Александра Сергеевна вспоминала о них с резкой дрожью в теле, с быстрой россыпью мурашек по коже: он был пленительным, пугающим, пронзительным, вдохновляющим на ужаснейший протест слов. Сначала Пушкиной хотелось забыть о холодном взгляде, потом написать эпиграмму о его владельце — жестокую, искреннюю, от всего горящего поэтического сердца. Александра мечтала показать свою стойкость и независимость от чужих слов и законов, обнажить зубы перед Бенкендорфом, укравшим её естественную свободу. С того дня граф практически всегда был с ней. Помощниками начальника Тайной полиции стала улица и жандармы. Интересно: Бенкендорф всегда такой невозмутимый и расчетливый? Поход на бал в несоответствующем образе — письмо. Чтение стихотворения в Москве без его ведома — письмо. Глава тайной полиции присосался к Пушкиной, словно противная пиявка, выжимающая творческие соки. Александре не хотелось подчиняться, а, наоборот, злить, разводить графа на очередные недовольные письма, упиваясь ими и даже хохоча над чрезмерной вежливостью в обертке канцеляризма! Ни лишнего слова не скажешь, ни случайного движения при нём не сделаешь — все заметит!.. *** Тогда испуганный взгляд Пушкиной не пробил толстую оболочку сдержанности Бенкендорфа. Александра для него была не более, чем очередной потенциальной заключенной, «ссыльной писакой», слишком смело говорившей о власти. Да что она вообще из себя возомнила? Поэт не может ставить свои слова выше закона и воли императора! Ссылка в Михайловское, декабристы, потеря друга, бал, знакомство с Гончаровым. Визиты к графу и личному цензору размыли когда-то сформировавшийся страх поэтессы перед образом власти, каким несколько лет назад предстал перед ней Александр Христофорович. Он перестал быть для неё канцелярским монстром. Пушкина стала забывать о холодном взгляде с той встречи. А Бенкендорф, спустя года, стал смотреть иначе: на работы, которые приносила Александра Сергеевна, на письма, которые он писал ей с особой педантичностью и наставляющими мотивами, на саму Пушкину, в конце концов. Неправильно все это, неправильно.       — Однажды я писала про Вас, господин граф, — вскользь произнесла поэтесса, протягивая в руки жандарма стопку с рукописями. Александр Христофорович удивленно хмыкнул, кривя губы. Все такой же строгий и будто нереальный. Зачем она сказала об этом? Захотела проверить или растопить вечно холодную оболочку жаркими словами?       — Неужели я послужил вдохновением для некоторых Ваших работ, Пушкина? — спросил он спокойно, с легкой, еле уловимой нотой заинтересованности.       — Да, — кратко ответила Александра. Они обменялись взглядами, бумаги оказались на столе. Работы, очевидно, будет много.       — Они, случаем ли, не находятся в этой стопке? — подшутил граф.       — Конечно нет. Даже у известного поэта могут быть строки, которые никогда не выйдут за пределы письменного стола. Бенкендорф нахмурился. Глаза блеснули затаенным смятением.       — Так что же там может быть такого, Александра Сергеевна? Пушкина промолчала и, перед тем, как уйти, окинула шефа жандармов странным, долгим взглядом: то ли оценивала, то ли пыталась прощупать душу сквозь главное препятствие — тело. Нахально, без страха, так, что Бенкендорф замер. На лице девушки проступила лёгкая улыбка. Стукнувший маятник часов нарушил секундную тишину в кабинете.       — Александр Христофорович, а Вы когда-нибудь бываете не таким…       — Каким? В этот раз граф решил не игнорировать. Поэтесса, на мгновение призадумавшись, закончила вопрос:       — ...холодным? Он хотел ответить, но молчал, оставшись прикованным ногами к ковру. Когда двери кабинета закрылись, Бенкендорф поправил очки в тонкой оправе, тяжело вздыхая. Тогда холодный взгляд стал неувереннее. Граф прошептал, сопротивляясь странному кому в горле:       — Pourquoi suis-je si lâche? Заметила, как и любой другой. Взгляд, пораженный долгом, стертый преданным служением императору и государству. Заметила еще тогда. Вопрос резонировал в сердце. Жарко и больно. Он никогда не спрашивал себя. Пушкина была для него воплощением запретного и страшного: свободы, бунтарства. Бедная девушка, преданная плохим принципам! Почему он стал беспокоиться за неё чуть больше, чем положено?.. Взгляд в широкое окно, из которого сочились солнечные лучи. Вздох. Сомнение. Холодный взгляд стал таять от света изнутри. Почему так щекотно и жарко в груди?..