глава 2

Человек — единственное существо, которое отказывается быть тем, кем оно является.

Альбер Камю

Когда Паула уже проходит ворота в гетто Ребелио, сзади она слышит приближающиеся шаги. Начинает уже готовиться к тому, что Порко решил отомстить за удар, но нет. Ее нагоняет Райнер и начинает идти рядом. Шварц не поднимает голову в его сторону, продолжая смотреть на собственные ботинки. Примечает, что сегодня они не мокрые. Погода улучшилась со вчера. Из потока мыслей ее вытягивают слова Райнера. — Спасибо, что заступилась сегодня, — говорит Браун тихим голосом. Словно не хочет, чтобы кто то услышал. — я не ожидал. — Я не заступалась, — отвечает она почти моментально. Пауле словно не нравился тот факт, что она заступается за машьчишку. Тем более за Райнера. —я защищала себя. После этого между ними воцарилось молчание. Было неловко идти рядом и молчать с человеком, с которым до этого, можно сказать, никогда не общался. Паула разве что знала о его существовании и пару раз слышала, что Порко задевает его также, как и саму Шварц. Но ее это не особо беспокоило. Лучше пусть издеваются над другими. Ведь когда такое происходит, про нее словно забывают и этот факт несомненно радует. — Ты не жалеешь? — вновь нарушает тишину Браун, задав вопрос. В ответ брюнетка вздыхает, не зная, что ответить, но все же начинает говорить. — Мне нечего терять, — ответ немногословен, но брюнетке довольно тяжело общаться с новыми людьми. Доверие к людям и человечеству было потеряно еще давно, в детстве. — да и что сделано, то сделано. — Он явно не оставит это просто так, ты видела его взгляд? — даже без упоминания имени понятно, о ком речь. — Ага, — девочка кивает. — ты еще не привык? — Привык, - малец решительно поднимает голову. — но я не собираюсь оставлять это просто так. Шварц не знает, что сказать. В ответ молчит, а в голову начинают лезть родители. Даже в мыслях, которые, казалось бы, её обитель, они ее находят. Но после сегодняшнего дня в нее вселилась надежда. Надежда на то, что их отношение все-таки изменится. Но конечно, она всего лишь кандидат, поэтому они начнут продолжать лекции о том, что этого недостаточно, это все важно для нее, статуса их семьи, состояния здоровья родителей и прочее. Но в чем важность? В том, что у матери сердечная недостаточность и теперь Паула обязана стать воином, чтобы получать льготы для семьи? Или же в том, что их семья практически на мели и не удается даже поесть ничего дельного кроме сытной, но безвкусной каши? В их мыслях красная повязка все исправит и излечит. В глубине души брюнетка тоже надеется на это, ведь каких-никаких, но родителей она любит. Даже если они ее нет. Даже несмотря на все грубые слова с обеих сторон. Она готова отдать года своей жизни, чтобы предоставить родителям полную. — Мне в ту сторону, — говорит девочка, возвращаясь из мыслей в реальный мир. Останавливается и показывает направо. Браун же отвечает кивком и машет на прощание. Паула удаляется и спешит домой, примечая, что Райнер немного странный. Но кто сейчас, да в наше время адекватный, верно? 

***

Заходила в дом зеленоглазая вся на иголках. Сегодня решится многое, в том числе и реакция родителей должна повлиять. На ее моральное состояние уж точно. Вдруг ведь они перестанут давить на дочь, раз она стала кандидатом? Паула надеется на это, когда открывает дверь в дом. Заходит внутрь. Резко все вокруг затихает, словно никто не хочет, чтоб Шварц что либо услышала. Сняв тяжелую обувь и верхнюю одежду, она проходит вглубь дома. Встречает там родителей, которые сидят за столом. Не дождались. Их взгляды резко падают на дочь, прогрызая ее насквозь. Внутри все холодеет от этого, казалось бы, привычного взгляда. Но разговор они первыми не начинают, когда и Паула не решается.  — Ну что? — спрашивает отец, не отводя взгляда от дочери. Долго в молчанку он играть не смог. — Я.. – на секунду Паула мешкается, но всё же отвечает. — Я прошла, теперь я кандидат в воины.  После сказанных ею слов вокруг все замирает. Кажется, Шварц даже заметила небольшой блеск в глазах родителей, лица которых изменились с угрюмых на веселые за доли секунды. Ну и зрелище. Примечает, как они переглядываются и на их губах даже проскакивает намек на улыбку. Такого девочка не видела уж очень давно. Еще с тех пор, как мать чувствовала себя хорошо. — Иди в комнату, я тебя позову, — говорит мать приказным тоном, в ктором чувствовалась доля теплоты. Паула слушается, покорно пойдя в свою небольшую комнатку. Реакция родителей была непонятна брюнетке, но ей не привыкать, верно? Но она искренне надеется, что порадовала их хоть немного. Это ведь важно, особенно для ребенка ее лет. С этими мыслями она переодевается в домашнюю одежду, больше походящую на лохмотья и ложится на кровать. Когда Шварц уходит в комнату, мать молча встает со стула и подходит к старому шкафчику. Достает из давно забытой полки рыбную консерву, которую никогда не решалась открыть их семья, в целях беречь еду такого уровня для особого случая, например, как сегодня. — Ты уверена, Анна? — подает голос глава семейства, наблюдая за действиями супруги.  — Да, — немногословно отвечает женщина, приступая к готовке. На скорую руку она делает кашу, но не такую жидкую и мерзкую, как обычно. Делает порцию больше, добавляя туда рыбы из застоявшейся консервы, которая, должно быть, вот-вот просрочится. Закончив с этим, накрывает на стол для дочери. — Паула, — слышится крик матери спустя мучительных полчаса из маленькой комнатки, оборудованной под кухню.  Девочка встает с матраса и выходит к родителям. Видит, что мать насыпала ей порцию и удивляется, что там не привычная, жидкая каша. В нос сразу лезет запах рыбы, которая в их доме была редким случаем. Брюнетка садится за стол и, не церемонясь, жадно налетает на пищу без малейших вопросов, предварительно схватив горбушку черствого хлеба. В этот момент родители переглядываются и, посмотрев на Паулу, ее мать впервые замечает, что она слишком тощая. Как же она сможет стать воином с таким внешним видом? Ей нужны силы для тренировок, поэтому  с этого дня придется сыпать ей порции побольше. За молчанием девочка быстро доедает порцию, подняв голову на семейство. Конечно, ее интересовало, в честь чего мать решила разбавить привычные приемы пищи, но она решила не спрашивать, ведь догадаться было не сложно. Очевидно, что это была одноразовая акция в честь более менее хорошей вести от дочери. — Спасибо, — отчеканила девочка, попутно начиная убирать за собой со стола. — Стой, – внезапно говорит мать, вставая со своего места. — я сама уберу.  — А ты иди в свою комнату и отдохни перед тренировками, — раздается хриплый голос ее отца, Карла.  Паула удивляется, в глубине души чувствуя радость. Неужели все начало налаживаться? Неужто родители решили начать проявлять заботу? Или же это только на сегодня? Эти вопросы жадно впивались в ее голову, словно ржавые гвозди, которые долбили в стенку без остановки, пока девочка шла в свою комнату. 

***

По обратной дороге в гетто Порко и Марсель шли молча. Младший был раздражен, пока последний не хотел еще больше злить первого. И так продолжалось ровно до того момента, пока Порко не решил заговорить. — Что за бред? — продолжает хмурить свое детское лицо. Для сверстников — зрелище страшное, для взрослых — смешное.  — О чем ты? — недоуменно спрашивает Галлиард старший, которого вырвали из мыслей. — О сегодняшнем. О том, кто прошел, — начинает Порко, еще больше раздражаясь. — почему те двое? — Почему это тебя так волнует? — вздыхает Марсель, в тоне которого чувствуется недоумение. — Да потому что они слабаки, как и все те, кто остался позади. — уже пройдя ворота в гетто, русый пинает ближайший столб. — Командир решил обратное. — пытается успокоить младшего, но становится еще хуже. — Значит он такой же, как и они! — Порко оборачивается к Марселю со злобной гримасой. — Успокойся, Порко, — рыжий хватает брата за плечи. — если они действительно слабы, то не унаследуют участь одного из девятки, если тебя это успокоит.  В ответ на это Галлиард младший лишь вздыхает, скидывая с себя чужие руки. — Да, пожалуй, ты прав.. — на его лице все успокаивается благодаря влиянию старшего. Он единственный всегда мог его успокоить в ситуациях, когда Порко снова злился. Да и русый не мог срываться на брата. Как никак, самый близкий для него человек это Марсель, каковым и останется до конца их дней. 

***

Хорошо выспавшись, на следующее утро Паула была готова ко всему, что ей скажут. К каждой тренировке и к каждому поручению, которое, возможно, назначит ей командир Магат. На это она надеялась, чтоб почувствовать себя значимой хоть для кого-то. Просьбы для нее зачастую означали лишь то, что она нужна, способна на помощь, пусть в ее сторону они были и редкими.  Стоя в небольшой веранде их маленького дома, мать провожала ее, поправляя одежду, которая по выходу из дома все равно примет для себя обычный, мятый вид. Неаккуратная Паула ей как раз в этом поможет. Анна хлопает по плечам дочери, желая удачи. Давно такого не слышавшая девочка радуется, пусть и не показывает этого. Спешно бросив ей на прощание короткое спасибо, брюнетка выходит из дома и торопливо направляется в сторону ворот, выход за которые означали свободу для каждого жителя этой помойки, под названием гетто Ребелио. Но для Паулы свободы не было и там, ведь стоило ей только выйти, как она почти сразу оказывалась на нескончаемых тренировках, изнеможавших ее с головы до пят и так изо дня в день. Возможно, когда нибудь она сможет выходить за ворота с чувством свободы и гулять по улицам города с гордостью нося красную повязку на руке. На нее будут оборачиваться местные жители, которые будут видеть в ней лишь пушечное мясо, когда Шварц же представлять восхищение на их лицах, которое придавало бы уверенности. Она бы гуляла по улицам, питаясь нормальной едой. Носила бы не лохмотья, как за воротами застарелого лагеря, а приличную одежду без торчащих ниток и неаккуратных латок, которые зашивает ей мать на порвавшейся одежде, которую Паула часто рвала по неосторожности, ведь она часто цеплялась за что-то из за большого размера обносков или же падала. Или же ее толкали. Но не суть. А родители бы наконец радовались за дочь, как она надеялась. Смотрели бы с гордостью, которую она мечтала увидеть в их глазах с самого детства, начиная с осознанного возраста, который постиг ее довольно рано из за неблагополучия и проблем в семье. Мама была бы здорова благодаря марлийским врачам, в семье был бы какой-никакой достаток. Возможно даже брат вернулся бы с фронта, прекратив быть пушечным мясом. Хотя что на фронте, что дома, было одинаково, но им родители хоть немного гордились за то, что воюет за их великое государство — Марлию. С одной стороны она радовалась, что брату удалось уйти из этого сумасшедшего дома, а с другой — она перестала чувствовать себя нужной хоть для кого-то. Брат это единственный человек, который любил Паулу, как младшую сестру. Заботился. Но когда он ушел, она перестала чувствовать заботу и любовь. Не суть. Они бы зажили счастливо, став дружной и примерной семьей, если бы у маленькой Шварц все же получилось. Стоило только Пауле замечтаться, загореть огню в ее глазах, как из мыслей ее вырывает внезапное похлопывание по плечу. Она вздрагивает, надеясь не увидеть за спиной ее обидчика, но не успев обернуться, она слышит уже знакомый голос. — Паула, — тихо говорит Райнер, замечая, как девочка дернулась. — доброе утро. Услышав голос приятеля по несчастью она успокаивается. — Доброе, — немногословно отвечает брюнетка. Тут повисает неловкое молчание, пока они проходят ворота и направляются в привычное для себя место — учебный лагерь. С самого утра по улицам Либерио, города, в котором находился их гетто всегда бродят местные жители. Здесь всегда оживленно и на эти улицы иногда выходят люди, чтоб посмотреть на элдийцев и не упустить возможности унизить, хоть ребенка, хоть и взрослого. Не обошлось и сегодня без этого, хотя обычно их, кандидатов, не трогают. Как никак, с одной стороны будущее Марли в их руках, а точнее быть, в их огромных лапах титанов, как бы мерзко не было это признавать марлийцам. — Дъявольские отродья, — проносились слова шепотом, когда Паула с Райнером рассекали улицу по дороге в учебку. На них смотрели косо, но вслед не кричали. Обсуждали это лишь шепками, которые все равно были достаточно громкими, чтобы их услышать. Сопровождались они презрительными взглядами небезразличных жителей. Но дети не обращали на это внимания, проглотив обиду, чтобы их не дай Бог не запинали местные. Приходилось лишь молча идти с чувством стыда и вины, которые заставляли опустить голову итак сломленных детей из лагеря, отчаянно обретя уродливый цвет лица, покрывавший его неловкими красными пятнами, означая стыд за свое жалкое существование. Но Паула была немерена изменить это любой ценой, чтобы ей ни слова больше не сказали, замечая ее красную повязку на руке, означавшую ее значимость. И плевать она хотела и на Порко, и на родителей и на всех тех, кто в нее не верил.