Часть 22

Дни были прошиты мраком, самой темной нитью. Я лежала без движения. Уже очень долго. Уставившись в стену. В голове — сплошная каша. Ничего не приходило в голову; не было сил ни о чем думать. Глаза воспалились, в них будто насыпали камушки — очень были сухие. У меня было два состояния: я либо плакала, либо исчезала внутри себя. В полудреме мне слышались птицы и клокотание двигателя. И напевы старых песен. Одна из которых была знаменитая песня Фрэнка Синатры «My way». Эту песню, помню, часто включал мой брат Альберт, когда ложился спать, часто измотанный многочасовыми спорами с отцом о самых бессмысленных темах. Эту песню я попросила поставить для меня Дина в один из летних, беззаботных дней. Ему понравилось. Он уже знал эту песню. Сказал: «Вот, что значит настоящая музыка. Это уже совсем другое дело. Хорошие были песни в то время, проникали в самое сердце» На секунду я почти поверила, что свободна. Что миражи — не миражи. А потом все исчезло… Я до боли закусила уголок губы и стараясь не зарыдать — точно заболели бы ребра. И вдруг услышала грохот. А затем глухой, резкий стук, как будто кто-то задел ботинком дверь. Это мне уже точно не померещилось. Я перекатилась на спину, торопливо сморгнула скопившуюся в глазах влагу — непролитые слезы — и увидела долгожданный прямоугольник света на лестницах, становящийся все длиннее и шире. Внутри меня тогда тоже загорелся свет. Это был Дин. И, как бы я ни ненавидела себя за это, обрадовалась ему. Он что-то принес мне. Еду, одежду, что-то еще… Надежда, глупая и жалкая, что он отпустит меня, кольнула под ребра. — Эй? — я прищурилась, когда долго никто не появлялся. Но потом услышала тяжелый топот ног. Когда в поле моего зрения показались знакомые ковбойские сапоги, я обрадовалась и успокоилась. — Привет, — мягко, почти ласково сказал Дин. В руках у него, как обычно, был поднос с едой. Ничего особенного: мясная запеканка, большой кусок торта и стакан молока. А еще пачка мармелада и два шоколадных батончика. Первым порывом мне захотелось поблагодарить его, но я тут же одернула себя. Он не заслуживал благодарности. Ни капли. За что? За то, что дает мне еду, чтобы я не сдохла? Нет уж, никакой благодарности, считала я, всматриваясь в его лицо. — Привет, — и все же тихо, сдавленно выдавила я из себя. Сегодня щетина была гуще, чем обычно. Несколько дней — и стала бы полноценной бородой. — Привет. Как провела время без меня? — Дин спрятал руки в карманы джинсов, наблюдая. — Не скучала? Он явно смеялся надо мной. Он знал, что я всем сердцем ненавижу его. И знал, что я всегда ждала его. Как низко. Мерзкое отродье. — Читала, — я потянулась к подносу и почти выхватила тарелку с запеканкой. Уже не горячую, но еще теплую. И тут же вспомнила, что не должна была ему говорить о своей находке. — Это старье? — Дин презрительно покосился на стопку книг у стены и фыркнул. — Эти книги уже были здесь, когда я купил этот дом. И я перенес их сюда, чтобы не мешали. Тебе они правда нравятся? Ага, всегда мечтала зачитываться случайно найденными книгами в сыром подвале, подумала я. — Нормальные, — сказала я, спешно поедая толстую — в три пальца высотой — запеканку. — Большая их часть. Но я уже все прочитала. Перечитываю по новой. Я откровенно хитрила: надеялась, что он сжалится и принесет мне еще книг. Хоть старые, хоть новые — не столь важно. Главное тех, что я еще не читала. Теперь чтение — было моим единственным развлечением. — Да, — сказал Дин, чуть подумав. И пожал небрежно плечами. — Почему бы и нет? Он не сел рядом. Почему? А потому что в руках у меня была вилка. — Я принесу тебе их. Только если ты хорошенько подумаешь над своим поведением и перестанешь пытаться мне навредить. Иначе, — Дин соединил губы в тонкую презрительную линию, как если бы перед ним стоял нашкодивший щенок, — я снова надолго уйду. Ты ведь этого не хочешь, Райли? Он выжидал. Каждый раз он спрашивал одно и то же. Ему нужно было знать, что я все еще в его власти. Что желание выжить все еще теплилось во мне. — Нет, не хочу, — сказала я наперекор себе. На лице его появилась самодовольная, удовлетворенная улыбка. Затем он упер кулаки в бока и отвел взгляд, словно глубоко задумался о чем-то. Брови дернулись и нависли над глазами. — Спою тебе, — внезапно заявил он. — Что? — искренне удивилась я, отвлекаясь от трапезы. Дин ничего не ответил и убежал. Вернулся уже с гитарой. На корпусе — выжжен индейский головной убор — венец из перьев. Это была та самая гитара, на которой он когда-то играл мне во дворе. Когда мне было хорошо. Но то — время фальши и не снятых масок. Он озирался и размышлял, куда ему сесть, чтобы было удобнее играть. Принял решение сесть на одну из нижних ступенек лестницы. Она громко скрипнула под его весом, когда он выставил одну ногу, найдя упор. Положил гитару на бедро и прочистил горло. Я на минуту забыла о том, что ужасно голодна и не ела весь вчерашний день. Смотрела на него завороженно, когда он начал бить пальцами по струнам. Медленно, потом все быстрее, находя нужный ритм, и по подвалу разнеслось ленивое бренчание. Мелодия была мне знакомой до боли. Он сделал короткую паузу и начал низким, хриплым тоном петь то, что я совсем не ожидала услышать: «Поговори со мной нежно, в твоих глазах появилось что-то новое. Не опускай печально голову, и пожалуйста, не плачь… Я знаю, что ты чувствуешь, я уже был на твоем месте. В тебе происходят перемены, и ты это знаешь… Не плачь сегодня, я все еще люблю тебя, детка» Это был рингтон моего телефона: Guns N Roses — «Don’t Cry». Я слышала эту песню в последний раз в тот день, когда разбила телефон в приступе паники. Тогда я еще не знала, что скоро окажусь там, где находилась сейчас. Откуда Дин знал слова этой песни? Выучил, чтобы произвести на меня впечатление? Я не знала ни одного человека, кто мог бы сыграть ее на гитаре. Плевать. В любом случае, вышло неожиданно хорошо. Его лживый голос, — который я предпочла бы больше никогда не слышать — звучал просто шикарно. Это вопреки всему, нельзя было отрицать. И стоило признать, что на душе стало как-то теплее и легче, когда он закончил свое выступление. Всего на минуту… — Хорошо владеешь голосом и этой штукой, — после тягостного молчания проворчала я, указывая вилкой на гитару. И снова вернулась к поеданию запеканки. — Спасибо. И да, эта штука, — стукнул костяшками пальцем по корпусу гитары, — называется гитара. Дин мягко улыбнулся, и на щеках его появились неглубокие ямочки, что почти не были видны из-за щетины. Я чуть не ответила ему взаимностью. Снова. По привычке. Дин раньше часто заставлял меня улыбаться. Отныне же, он сам забирал у меня причины улыбнуться хоть раз. — Я знаю, — отрешенно ответила я. — Ты красивая, — заявил неожиданно он. Ответа он не получил. Не получил никакой реакции. Я приступила к бисквитному кусочку торта и, уже почти расправившись с ним, начала чувствовать себя как-то странно: в глазах стало двоиться, мышцы предательски стала дрожать и расслабляться. Я потянулась к стакану с молоком и промахнулась — рука пролетела мимо, как если бы он стал прозрачным. Голова сильно закружилась. Несколько раз моргнула, а потом широко распахнула глаза, пытаясь прийти в себя. Сделала один глубокий вдох. Ничего. Все вокруг расплывалось. Прямо как в тот день, когда я думала, что отравилась вином с сочетанием с нейролептиками. Но ведь я накануне я не пила ни того, ни другого. «Дин отравил меня!» — единственное, что пришло в голову. «Хочет от меня избавиться, осознав, что ничего путного из его зловещего плана не выйдет?» Он встал и подошел ко мне, но как-то слишком быстро (по крайней мере, так я это видела) и опустился передо мной на колени. Ладонь его взметнулась к моей щеке. Я инстинктивно отвернулась. Его рука была такой горячей… А слова, произнесенные им звучали так, что в них можно было запутаться, как в нервущейся паутине. Я почти не разбирала того, что он говорил. Словно он пытался докричаться до меня сквозь толщу воды. — Эй, успокойся, иди сюда, — Дин предложил мне свои объятия. После секундной борьбы я нехотя согласилась. Страх железными клещами сдавливал органы. Мне нужна была помощь и защита. И единственным, кто мог мне оказать ее — был маньяк, жестоко убивший нескольких человек. Он резко — даже слишком — притянул меня к себе, и я беспомощно врезалась в его грудь. Запах мокрого асфальта и кофе ударил в нос. Может, там, на улице, шел дождь, стала размышлять я. Он вышел на веранду и выпил чашечку крепкого кофе. Наслаждался особенным запахом мира после дождя. Я же наслаждалась только запахом скорой смерти. — Я здесь, тише. Просто доверься мне, ладно? Я никогда тебя не брошу, слышишь? Я слабо кивнула, но сразу захотела воротить время вспять и не делать этого. Тело колотилось от страха — будто меня собьет поезд и разнесет по рельсам мои кишки. Я уткнулась носом в его грудь, между ключицами. Вдохнула знакомый запах персика и древесины. Не могла контролировать свое дыхание и дышала, как после долгого марафона. — Отпусти меня, — едва слышно прошептала я, постепенно теряя сознание. Мне хотелось, чтобы он оттолкнул меня, начал снова угрожать убийством. Это было бы вынести куда проще, чем объятия с убийцей. В ответ услышала его обволакивающий, сладкий голос: — Не могу. Там, на улице, обитает зло. Ты должна остаться со мной, — почти пропел он, гладя меня по спине. — Тебе не нужен весь этот гребаный мир и люди в нем, Райли. Посмотри, что они сделали с тобой. Взгляни. — Дин отстранился от меня ровно настолько, чтобы видеть мое лицо. Поднял пальцами мой подбородок. Я воззрилась на его лицо: такое родное, привычное мне. Дин всегда помогал мне. Только он один после смерти матери. — Но теперь все будет хорошо. Тебе просто нужно время все понять. — Ты сделал меня такой, — прохрипела я, стараясь сохранять рассудок и ненависть к нему. — Не говори глупостей, милая, — Дин твердо помотал головой и погладил меня по грязным, сальным волосам. — Из-за себя самой ты здесь. Ты попыталась меня предать. Помнишь? — Заправил локон волос мне за ухо. — А я дал тебе шанс все исправить. И я искренне верю, что ты сможешь это сделать. Тебе только и надо, что просто убить свою гордость и отдаться своим чувствам. Ты же любишь меня, Райли. Ты знаешь не хуже меня это. Во рту стоял мерзкий, кислый вкус. Желудок громко заурчал. — Я убийца. Жестокий человек. Но я не убил тебя. Что это значит? — Дин не отпустил мой подбородок, а мне стало трудно смотреть на него. Сомнений не было: Дин подмешал мне в еду отраву. Это было ясно, как день. Мир ощущался, как в видеоигре: глаза Дина светились зеленым неоновым светом. Как фосфор в темноте. «Что я дорога тебе?» — безмолвно спросила я его. Дин будто прочитал мои мысли и ответил на невысказанный вопрос: — Да, Райли. Верно. — Он кивнул и пристально смотрел на меня. Я слышала, как он сглотнул, как слюна пробежала по его глотке вниз. — Потому что ты мне дорога. Очень-очень дорога. Я люблю тебя. — Нет, — слабо возразила я, и моя голова сорвалась с его плеча, как лямка рюкзака. Он ловко выставил руку и не дал мне упасть. Как огромная рука Бога, что появляется в самый нужный момент, и не дает тебе погибнуть. — Да, — мягко сказал Дин, а потом что-то добавил про мою семью, но его голос потерялся в оглушительной тишине, в которую я медленно падала. — Я покажу тебе это. Докажу, что безоговорочно люблю тебя. Что нет ничего, что я не смог бы принять в тебе, Райли. Ты для меня — все. Дин поменял положение и достал что-то железное. Я не сразу это поняла, что это нож. Лезвие сверкнуло холодным желтым светом. Он погладил меня по щеке пальцами, будто проверял рельеф деревянного стола — насколько он гладок, — а потом едва касаясь прошелся кончиком ножа по линии моей скулы. Начал напевать песенку про овец и волков. Я никогда не слышала этой песни. Я почувствовала холод металла. Боли не было. Задыхаясь от переполнявших мою голову мыслей, я окончательно потеряла сознание. И увидела сон, в котором пряталась от кого-то в хлеву, в стогах сена. Вокруг — множество коробок из-под печенья. Кто-то охотился за мной. Какой-то зверь. И знала, если найдет меня — разорвет на куски, вытащит сердце и съест его. Кони начали наперебой ржать, стуча копытами по деревянным полам загона. А потом все стало темно. И в этой темноте послышался дикий рев этого самого существа. Когда открыла глаза — уже лежала на матрасе. Никакого загона. Никто не пытается меня съесть живем. Я находилась снова в подвале. В ушах стоит звенящая тишина. И все болит. С головной болью я села на матрасе. С трудом сфокусировала взгляд. Рядом со мной что-то лежало, но из-за тошноты и пелены перед глазами, я долго не могла определить, что это за предмет. Книга. Это была книга. Новая. Лицо пульсировало тупой болью, как если бы его натерли наждачной бумагой. И боль становилась все сильнее. Потянулась к лицу онемевшими, непослушными руками. Пальцы встретили не кожу, а шершавую, плотную ткань. Как бинты. Ткань туго обхватывало лицо от висков до самого подбородка, оставляя лишь щель для рта. Сначала мне показалось, что на мне балаклава. «Но ведь порез, оставленный мне Честером, уже давно зажил. Почему на моем лице бинты? Зачем Дин перевязал мое лицо?» — не понимала я. Паника разом поднялась во мне кипящей волной, когда я снова ощутила боль в лице. Тогда я поняла… И принялась срывать бинты. Схватилась за лицо, будто пыталась убедиться, что оно все еще на месте. Под пальцами прощупывались рваные борозды. Как черви, что затаились под кожей. На руках оставались кровавые следы. Мне не во что было посмотреться — не имелось ни зеркала, ни какой-либо более-менее зеркальной поверхности, чтобы увидеть, что такое с моим лицом. Паника обрушилась новой, сокрушительной волной. В памяти всплыло потное, щетинистое лицо — за секунду до того, как мир завихрился и исчез. Спокойное. Озабоченное. В руках у него был большой нож. Руки красные по кисть. Кровь. Это была кровь. Моя, поняла я, когда лицо прошибло болью. Он изуродовал меня! Изрезал лицо! Я забилась в истерике, не зная, куда себя деть, когда все стало ясно. Хотелось исчезнуть, перестать существовать. Каждый вдох ощущался словно сквозь иглы. «Я тебе покажу, как сильно я тебя люблю» — пообещал мне Дин. И он выполнил свое обещание. Доказал, как сильно «любит» меня. Не знаю, сколько прошло времени — может, час, а может, куда больше, — когда я наконец перестала кричать. А потом и двигаться. Чувства исчезли. Внутри была одна пустота. Я сидела над книгой и медленно читала. Слова расплывались. В горле стоял едкий вкус рвоты. Бинты до сих пор лежали мягкой, окровавленной кучкой на полу. Я не могла на них смотреть. Я отшвырнула их в сторону. Страницы книги — белые, как только что выпавший снег. Аж глаза резало. Матовая суперобложка. Любовный трагический роман — так говорилось в аннотации на обратной стороне. Грустно, но мне такое нравилось.. А запах… как же приятно пахли страницы: свежестью и типографской краской. Я не любила книги (до недавнего времени), но всегда любила их запах, мгновенно очищающий разум. А вот мама любила читать. Но мне навязать любовь к чтению не смогла. Хотя очень старалась. Говорила, что хорошие книги — как хороший друг, что всегда составит компанию, когда тебе плохо. Зато привить любовь к ним получилось у Дина… «Я убийца. Но не убил тебя». Я до сих пор не знала, как реагировать на подобное. Так сказал бы любой убийца своей жертве. А потом… всегда один и тот же финал. Я старалась не проглотить всю историю за пару часов. В книжке было чуть больше трехсот страниц. Это было катастрофически мало. Хотелось сохранить книгу. Обложка — просто произведение искусства, такая красивая… Но была вероятность, что когда выберусь отсюда (да, я все еще говорила «когда», а не «если») — не захочу видеть ничего, напоминающее об этом месте и времени, проведенном здесь. Сожгу всю свою одежду и куплю новую. Какое-то время не буду есть яичницу с луком — любимое блюдо Дина, что он бесчисленное количество раз готовил для нас. И перестану курить сигареты той марки, которые столько раз делила с ним. Перейду на другие. *** За последние две недели я похудела на несколько килограмм. Это было видно и без весов. И теперь меня нельзя было назвать стройной и сексуальной, как меня часто описывали мужчины; скорее — исхудавшей, худой. Но пока еще не болезненно тощей. Несколько дней подряд Дин приносил мне, как по расписанию, завтрак, обед и ужин. На ужин — всегда что-то сытное. Постепенно я начала чувствовать себя лучше: голова болела реже, самочувствие улучшилось. Насчет лица ничего сказать не могла — зеркала у меня не было. Я предполагала, что походила на болотное чудище: волосы жирные, путающиеся, словно меня окунули головой в ведро с подсолнечным маслом. Кожа вокруг порезов нестерпимо чесалась, и я боялась, как бы не подхватить инфекцию. Дин иногда приносил мне сменную одежду и, по обыкновению, — влажные салфетки, но ни разу не позволил мне помыть волосы. Что было ясно — я была заложницей, а не застрявшей в пробке девушкой, что спешит к своему парикмахеру. Часто я не получала достаточно еды и воды, что уж тогда говорить о красоте. Ни разу не принес мне нейролептиков. Он знал, что без них мне плохо, что без них я сходила с ума и даже не была в состоянии здраво мыслить. Ему этого и надо было — лишить меня рассудка. Ослабить настолько, чтобы я всецело зависела от него. Стала его игрушкой на батарейках. Я почти привыкла, что теперь я — уродина. Дин же, увидев мои наполовину затянувшиеся порезы, с улыбкой говорил, что я выгляжу очаровательно и миленько. Что шрамы ничуть меня не изуродовали. «Другие, возможно, посчитали бы тебя уродиной, но для меня ты — просто идеальна, Райли» — вот его слова. Он превратил меня в ту, которую мог полюбить только он один. Собственностью. Вещью. — Что еще ты делал со своими жертвами? — спросила я его, бесцельно ковыряясь ложкой в пудинге. Дин восседал на стуле напротив меня — у стены. Сегодня он принес мне новый блокнот, в который я уже успела написать, как сильно желая, чтобы он подох. Он водил пальцами по струнам гитары, ничего не отвечая. Делал это довольно долго, а потом резко поднял на меня тяжелый взгляд. Он часто мне играл. Знал много классных песен и отлично подбирал под них ритм. — Это, — сказал он, дернув указательным пальцем по черным, как уголь, струнам. По копчику, вверх — до позвоночника — забегали мурашки маленькими паучками. Я чувствовала кожей их мерзкие, волосатые лапки. Я вопросительно смотрела на него, надеясь, что мои предубеждения ложны. Что то, что пришло мне в голову, — бред. Фантазия, да и только. — Струны, — он закусил щеку изнутри, словно пробуя себя на вкус. — Это человеческие волосы. Он улыбнулся. А мне в который раз захотелось проснуться… Я вспомнила лето. Как сильно меня удивило то, как фальшиво и бедно звучала его гитара. Я это скинула тогда на дешевизну гитары или непогоду — мол, может отсырели струны. Но сейчас, когда истина вывернулась наизнанку, меня накрыло другим воспоминанием: таким ненужным, но таким подходящим прямо сейчас. Школа. Мой одноклассник Генри с его кудрявыми волосами, похожими на каракули. Он учился в музыкальной школе и отлично умел играть на гитаре. И однажды на перемене, в полупустом коридоре, он зачем-то начал просвещать меня в свои дела: «Самое главное — это войлок, — сказал он. — Только качественный войлок дает идеально чистый звук. Если он спрессован неправильно или если это синтетика, инструмент будет фальшивить». Я тогда слушала его вполуха, да и запомнила все это лишь потому, что слово «войлок» показалось мне смешным и старомодным. Кто ж знал, что этот разговор спустя много лет поможет мне понять, почему же так глухо звучала гитара выродка, державшего меня в плену. — Это все? — спросила я. Эмоции отсутствовали. Я уже не могла реагировать остро, что бы он ни сказал. Слишком много ужасного я испытала и узнала, чтобы каждый раз чувствовать животный страх. Я просто продолжила есть. Дин томно вздохнул и прислонил гитару к стене. Я больше не могла смотреть на нее как на обычный музыкальный инструмент. — Знаешь… я не уверен, что ты готова к этому. Ну, знать большее. — Он уперся локтями в колени и сложил пальцы домиком. — Ко всему нужно привыкать постепенно. — Если есть что-то еще, то скажи мне это прямо сейчас, — с вызовом потребовала я. Дин напряг челюсть, разглядывая узоры на красном, старом ковре. — Пепельница, — наконец выдал он и указал пальцем на пепельницу. Та самая, что стояла на перилах веранды, когда мы только приехали сюда. — Что — пепельница? Дин пристально, изучающе вглядывался в мои глаза. Его взгляд был острым, как кончик иглы. Я нахмурилась. И даже уже как-то не была уверена, что хочу слышать правду. По ногам снова пробежали мурашки, когда я начала воссоздавать в голове варианты, что он мог такого сделать с этой пепельницей. Обычная пепельница в крапинку. Никаких на ней человеческих волос, ни крови, ни зубов… А он все колебался. — Что, если я не скажу тебе? — губы его изогнулись в лукавой улыбке. Он начал злиться — это было ясно. Только вот из-за чего — неясно. — Что? — не выдержала я. — Стало стыдно? Совесть стала мучить? Мерзко от самого себя?! Я резко откинулась затылком на мягкую шумоподавляющую стену, выпрямив ноги. За спиной нащупала пальцами пачку сигарет и ловко спрятала ее под матрас. Чтобы Дин не отобрал у меня их. — Не стало, — пробурчал Дин. Я презрительно ухмыльнулась. — Заткнись, Райли! — Дин внезапно вскочил со стула, как если бы из спинки вылезли острые шипы розы. Лицо исказилось злобой. — Ты ничего не понимаешь! Я знала: он ненавидел меня за то, что я до сих пор не сломалась. За то, что я все еще осуждала его. Все еще оставалась человеком с человеческими чувствами. — Да уж, прости меня, что никак не могу принять убийства ни в чем неповинных людей, и то, как ты над ними издевался, — я фыркнула и устало уперлась лбом в колени. Стала рассматривать свои бледные ноги. Мельком осмотрелась в поисках того, что еще можно спрятать от него, если он выйдет из себя и захочет меня чего-то лишить. — Они были не такими невинными, как ты думаешь, сказал он резко. — Они не ценили свою жизнь.. — Каждому был дан шанс показать, что он чего-то стоит! — продолжал он. — Что не просто так живет. Что имеет в себе хоть что-то ценное! Понимаешь ты это или нет? — Этим ты оправдываешь свою кровожадную, больную суть? — резко выпалила я, подавшись вперед, как озлобленная собака, у которой попытались украсть кость из-под носа. На минуту между нами повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь моим сбивчивым дыханием. — Какой твой мотив? — закричала я. Внутри все дрожало, словно я — проснувшийся вулкан. — Ну? Какой? Какой был у тебя мотив? Просто потому, что они не приняли такого монстра, как ты? — не унималась я. — Этого недостаточно! Тогда скажи, почему ты их убил? Дин молчал. Тяжело оперся на спинку стула, и тот, не выдержав его внушительного веса, угрожающе затрещал. — У тебя его не было, верно! Ты просто находил причины. Любые! — я дернула ногой и цепь злобно зазвенела. — Чтобы просто убить. Верно? Они были виновны не больше, чем любой из нас! Дин поменял положение и стул снова жалобно скрипнул. Он попытался, именно попытался улыбнуться, и замер. А затем вдруг поднял стул над головой и со всей силы ударил его о стену. Он не сломался, но и Дин и не собирался останавливаться: бил много раз, снова и снова, пока в руках у него не осталась одна лишь дощечка. — Ты плохой, такой плохой! Тебе нужно лечиться! Они ничего не сделали! — передразнивал меня Дин, корча противные рожи и размахивая руками, как маленькая девочка. — Ты такой, ты сякой! Бе-бе-бе. — Его детское и оттого пугающее поведение настораживало. Это пугало больше, чем его уже привычные мне угрозы и злобное лицо. — Это неправда! Неправда! — Он наконец остановился. — Почему ты так говоришь? Дин выдохнул, скрипнул зубами и резко зачесал русую челку назад. Но когда опустил руку, волосы мгновенно встали на место, обрамляя красное, как помидор лицо по обеим сторонам. Тяжело дышал, кивая головой, как если бы пытался поймать ритм. Я подобрала ноги, чувствуя приближение опасности, как животное перед ударом. — Что я тебе сделал плохого? — спросил он, глядя прямо на меня. По коже прошлась ледяная волна мурашек. Его лицо исказилось чистой агрессией. Глаза — выпучены. Красные и бездушные. В них не осталось ничего, кроме крайнего безумия и исступления. Я перестала его узнавать, даже учитывая, что я уже знала, что он — убийца. Передо мной стоял совершенно другой человек, если его можно было вообще назвать человеком. Скорее — опасный, дикий зверь. Как из моих кошмаров. — Ты не хочешь понимать! — С этими словами он стал надвигаться на меня, подобно голодному ястребу, засекшему жертву. Я инстинктивно попятилась когда он молниеносно схватил меня за горло. Успела ударить его локтем в челюсть. Он никак на это не отреагировал, вцепившись другой рукой в мои волосы и поднимая на ноги.. Я извивалась, пыталась дать отпор ослабевшими руками. — Отвали! — заверещала я, что были мочи. Голос сорвался в визг. Он занес руку и врезал мне огромным кулаком в живот. Изо рта у меня вырвался гортанный хриплый звук, и я мгновенно обомлела. Стала задыхаться от боли, не имея возможности вдохнуть. Казалось, сломалось надвое ребро. Я чувствовала, как что-то крепкое неприятно терлось о плоть изнутри. — Хватит! Заткнись! — зарычал Дин, почти плача, если судить по сдавленному голосу. Это я должна была выкрикивать подобные слова, но Дин, по видимому, считал, что он куда большая жертва. Вскоре я получила еще один яростный удар. И снова по животу. Потом — по лицу… И так много, много раз. Под ногами простыня, еще недавно белая, медленно чернела, покрываясь кровью, что хлынула из носа. Я не могла дышать. Совсем. Воздух не проходил а легкие от того, как он сильно сдавливал своими, казалось, с нечеловеческой силой пальцами. Дин отшвырнул меня в стену и сразу же навалился сверху. Я распахнула глаза от пронзающей все верхнюю часть туловища боли. Вопли застревали в горле, как кости от индейки. Он начал душить меня, надавливая большими пальцами на кадык. В глазах моментально посветлело, будто вдруг сорвало крышу и над головами нашими теперь — чистое, яркое небо. Комната завертелась со страшной скоростью. — Не называй меня так! Это не так! Не так! — захлебываясь яростью, рычал Дин, брызгая слюной и продолжая душить меня. — Ты обещала всегда быть рядом! Внезапно я почувствовала, будто взлетаю. Ноги оторвались от пола, но уже через секунду я снова рухнула вниз. Потная кожа скользила по матрасу. Я хватала воздух судорожными, рваными вдохами, пытаясь пережить эту адскую боль. Кулак Дина обрушивался на мое лицо один за другим. Он не останавливался, изрыгая всевозможные ругательства, а я уже почти не чувствовала боли, как если бы мне ввели внутривенно лошадиную дозу морфина.