Часть 25

Месяц. Прошел еще один месяц в этом аду после моей сорвавшейся попытки сбежать. И да, я все еще была жива. К моему превеликому удивлению… Дни тянулись монотонно, словно смотришь один и тот же фильм раз за разом: Дин приходил, оставлял еду и уходил. Когда бывал в хорошем расположении духа — разговаривал со мной. Но в его голосе почти всегда звучала досада. Говорил, что разочарован во мне и много раз подумывал убить меня и покончить со всем. Но всегда находил оправдания, убеждая себя, что мне просто нужно больше времени. Сказал, что готов дать мне еще пару недель, а потом, как бы прискорбно это ни было, ему придется сделать выбор. Теперь у меня был срок — пару недель. Когда слез не оставалось, а плакать не было сил, я уходила в сон, как в убежище. Я так много спала, что опасалась — как бы не отказали органы, не сгнили во мне, как персик, оставшийся на кухонном столе несколько недель. А впрочем, тогда бы я наконец освободилась. Сегодня я видела маму. Своими глазами. Она стояла в сером углу подвала. В тени. Это была она, никак иначе. Никто больше не носил такое странное платье: желто-горчичное, льняное, с множеством подсолнухов — от маленьких до огромных. Стояла и перебирала пальцы — ее привычка. Она всегда так делала, когда я смела возразить отцу или когда он приходил домой не в духе. Было не важно — пьяным или трезвым, он всегда вел себя одинаково — как самый настоящий ублюдок. Да, мне совсем не было стыдно называть так своего родного отца. Ни капли стыда. Только холодная ясность. На самом деле, я не желала ему умереть. В этом Дин оказался не прав. Из дневника он вычерпал только мои эмоции, написанные, скорее всего, в минуты отчаяния. Правда же была другая: я хотела, чтобы отец жил и страдал. Чтобы горе поглотило его целиком и свело с ума. Этот мерзавец до сих пор тоскует по матери и чтит ее память. Вот уже пять лет подряд отмечает ее день рождения: накрывает на стол и ставит всегда лишнюю тарелку там, где сидела обычно мама — спиной к кухонной двери. Мне все детство казалось, что она выбрала это место не случайно. А чтобы легче было в случае чего побежать на кухню за ножом. Трапезы всегда проходили в гостиной. Отец часто угрожал ей расправой, что в один день точно убьет. И что на этот раз синяками она не отделается. Моя бедная детская психика. Отец говорил, мол мама ушла от нас только физически. А на самом деле, она все еще среди нас. Я надеялась, что нет. Мама должна была навсегда освободиться от этого дома. Ни за что на свете я не возжелала бы, чтобы мама и впрямь была все эти годы с нами после своего ухода. Я никогда не верила в призраков, хоть и верила в бога. Но что тогда я видела вчера? Я сошла с ума? Я не голодала. И воды пила достаточно. То есть, я хочу сказать — это были не галлюцинации от обезвоживания или что-то в этом роде. Я хорошо себя чувствовала, если можно так выразиться. По меркам ситуации, в которой находилась — просто замечательно. «Ты что здесь делаешь?» — почти шепотом произнесла мама и указала на меня пальцем без маникюра. При жизни она никогда не красила ногти и не делала маникюр. У нее было уставшее, но все равно красивое лицо. Я плохо ее расслышала, и попросила ее повторить, на что она лишь покачала головой, искренне улыбаясь. Не повторила своего вопроса. Она прикрыла рот ладонью и зевнула. Каждое ее движение казалось призрачным, почти нереальным. Как световая проекция. «Может ли иметь Дин такие возможности, чтобы мучить меня проекцией?» — пронеслось в голове, но я понимала, что это больше походит на бред. «Ничего, мама. Вот, умираю от скуки. Я попала в большую передрягу, — ответила я, когда наконец смогла разобрать ее слова. — А ты здесь откуда?» Она ответила, что всегда здесь была. Я запротестовала и сказала, что это невозможно, ведь это имение Дина — ужасного, скверного и лживого человека. Того, кто меня здесь запер и собирается убить. А она снова покачала головой, как добрая воспитательница в детском саду, и ткнула себя в грудь пальцем. Туда, где находилось сердце. Ее глаза горели энергией, как не горели никогда даже при жизни. Но одного я никак не могла понять: почему ее движения такие странные и кукольные. «Что бы ни случилось, я всегда буду в твоем сердце. А ты в моем», — говорила она мне, когда в детстве я подолгу плакала, скучая по моему брату Альберту, покойному уже как год на тот момент. Я до сих пор помнила годовщину его смерти. Была золотая осень. И вчера она хотела мне сказать тоже самое. Я не могла оторвать от нее глаз. Хотелось как можно дольше смотреть, запомнить каждую деталь, что начали частично стираться из моей памяти. Когда еще мне представится возможность увидеть свою покойную мать? «Иди сюда, мама. Ты посидишь со мной? Садись прямо сюда, мам» — я поерзала, освобождая ей место на матрасе, смахивая ладонью крошки от пирога, словно иначе она побрезговала бы сесть. Что было глупостью. Знаю маму, она села бы даже в червивую лужу, если бы это значило быть поближе ко мне. Мама отрицательно покачала головой и грустно улыбнулась. Она не села. Она что-то снова стала шептать, указывая на лестницу. Ее идеально очерченные губы двигались, но я совсем ничего не слышала. Ни словечка. Слышала только какой-то тихий, влажный звук, чем-то похожий на чавканье. «Что? Что ты говоришь?» — спросила я, утирая слезы с лица. Несколько слезинок упали на одеяло, которое уже давно было пора сменить. — «Громче, мама! Скажи это громче!» — уже кричала я, смотря на неподвижную, немую фигуру матери. Она развела руки в стороны, и на какой-то момент мне даже показалось, что она притопывает в такт несуществующей песне. Это было очень странно. Проекция… Я никак не могла отделаться от этой мысли. Мама становилась все прозрачнее, рассыпалась в воздухе, подобно туману, что тает под первыми утренними лучами. Я подалась вперед, когда она исчезла. И закричала, когда она исчезла. Крик вырвался сам по себе. Неконтролируемый, жалкий зов остаться. На мои крики пришел Дин и спросил, не нужно ли мне чего. Говорит, что слышал, как я разговаривала с кем-то. Обычно он никогда не реагировал на мои мольбы и крики. Даже тогда, когда мой крик походил больше на рев чудовища. Я не дала ему ответа, хотя хотелось ляпнуть «ничего, кроме свободы», и он ушел, но перед этим оглянулся на меня с таким выражением лица, словно задумался: не спятила ли я окончательно. В ближайшее время мама больше не приходила ко мне. А я ждала. Ждала до рези в глазах. Хотела, чтобы перед смертью она была последним человеком — пусть и не живым, — кого я увижу. Если Дин зарубит меня топором или замучает до смерти, я буду держать образ мамы в голове. И фантазировать, что скоро мы с ней воссоединимся. Без отца. Только мы вдвоем. Мама и я — дочь ее. Будем там, где всегда тихо и светло. Рай это будет или нет — не столь важно. Главное, мы будем снова вместе. Дин рассказал мне историю о том, как в детстве ребята в школе били и издевались над ним за то, что тот индеец. Рвали его книжки и тетради, зная, что для него покупка чего-то нового — большая проблема. Я не понимала, откуда столько жестокости в детях, и спросила, были ли они из богатой семьи. На что Дин рассмеялся и сказал, что не все отпрыски богатеев — плохие. И рассказал мне еще одну историю из детства. Про своего друга Арчи, полное имя которого как у автора одной из тех книг, что я нашла в подвале — Арчибальд. Отец этого мальчика отправил его учиться в обычную, государственную школу в надежде, что там его перестань обижать, как в предыдущей — для более богатых. Якобы в таких школах ребята добрее и приземленнее. Но все закончилось тем, что его жестоко избили. «Не важно, богатый ты или бедный, красивый или нет… в этой жизни как повезет. Главное сохранить в себе человека и не дать людям у тебя это забрать» — говорил Дин, чему я была крайне удивлена. Ведь он… плохой человек. Чудовище… «Чудовище» — так назвал себя он сам, вспоминая содеянное. Впервые он признался в этом неделю назад. Говорил, что раскаивается, и что винит себя за то, что натворил. Что просто не знал, как противиться своей изощренной сути. А еще рассказал о жестокости, которой подвергался со стороны дяди — родного брата отца. «Сколько же ему пришлось пережить?» — задумалась я». Как он заставил его в шестилетнем возрасте смотреть на умирающую свинью после череды выстрелов из двустволки, а потом — как освежевал ее. Как в наказание запирал его в темном подвале и кормил жидким кормом для животных, а вместо чая ради прикола давал ржавую воду из-под крана. И самое ужасное — об этом всем было известно его отцу. Тот считал, что раз ребенка наказали — значит было за что. Закрывали в подвале. Кормили. Давали чай. Господи… Он делал со мной то же, через что прошел сам. Когда он уходил, оставляя меня наедине с очередной страшной историей, я рыдала. Душа металась и билось в агонии. Мое горе напоминало затхлый подвал без окон и дверей, где исчезает время. Перед уходом он сказал, что любит меня и верит в исцеление. Я пообещала все осознать. И почти не солгала. Следующие дни я думала только об одном — как снова подняться наверх. Если не сбежать, то хотя бы вернуть подобие человеческой жизни перед смертью. Когда легла спать, мне приснился кошмар: Дин весь в крови, стоит в сарае. Вокруг сено. В руках у него — ржавый топор с острыми зубьями. Улыбка — до одури добрая. Он говорит, что кого-то убил. А я прошу показать труп. Не чувствуя ничего, кроме любви к нему. На душе — безмятежность. «Вот, посмотри» — Дин протянул мне окровавленную ладонь. На месте глаз зияли черные пустоты, нос — из соломы. Я без колебаний приняла его руку, улыбнулась и последовала за ним. Но вдруг из темноты возникла мама. На груди сиял кулон в виде якоря, которого при жизни я никогда не видела. Дин тоже увидел ее. Он стиснул челюсть и его лицо исказила гримаса чистейшей злобы и ревности. Он затопал к ней тяжелыми шагами и занес топор над головой, чтобы зарубить мою маму. Я оказалась перед ним, как привидение, и оттолкнула его. Но не успела спасти маму. Кровь брызнула мне в лицо. Я вздрогнула и принялась оттирать кровь мамы с лица. А когда открыла глаза — уже находилась в реальности. На ладонях никакой крови. Горло изнутри — наждак. Нащупала за спиной бутылку воды. На ноге звякнула цепь. «Всего лишь кошмар», — подумала я. Всегда приятно осознавать, что кошмары — это всего лишь сон. Короткометражка, режиссер и сценарист которых — подсознания. Но в моем случае, реальность выглядела ненамного лучше. Я вспомнила о том, о ком думать было крайне неприятно — о человеке с лучистыми, зелеными глазами и руками мясника, по локоть в крови. И совсем ничего не почувствовала, кроме странной, греющей душу пустоты. Никакой ненависти. Только алебастрово-холодная тишина, которая обрела черты. Она не была безликой — у нее было лицо Дина: очерченные высокие скулы, нос с горбинкой и лукавая улыбка со шрамом. — Чтоб ты сдох, — тихо прошипела я, и по лицу расползлась улыбка. Мне хотелось смеяться.