23. На одного меньше

Комната Гриффиндора утопала в мягком, колышущемся свете свечей. Пламя, то вспыхивая, то затухая, отражалось в полированном дереве кроватей и золотых оторочках штор. За окнами медленно сгущались сумерки. Осенний дождь стучал в стекло — тихо, почти робко, будто боялся потревожить это вязкое, звенящее молчание. Элора сидела на кровати, скрестив ноги, обняв колени. Она не читала, не писала — просто смотрела в одну точку, где застыли тени от огня. Мысли путались, то исчезая, то снова возвращаясь, как круги на воде. Прошло несколько дней, но ничего не менялось. Ни одного слова — между ней и Регулусом. Она только изредка ловила его взгляд в коридоре или в Большом зале. И каждый раз сердце болезненно сжималось, потому что в этих встречах не было ничего, кроме глухого эха — слишком сложного, чтобы назвать его ненавистью, и слишком горького, чтобы назвать любовью. В её взгляде, если бы кто-то заметил, читалось всё: презрение, жалость, злость… и что-то ещё, неуловимое, что она сама боялась осознать. Как будто всё внутри разрывалось — между воспоминаниями, где он ещё был просто Регулусом, и тем, что теперь стало страшной правдой. Он — с меткой. Он — по ту сторону. Элора не знала, ненавидит ли она его или всё ещё ищет хоть тень оправдания. — Элора… — тихо позвала Шарлотта, когда часы почти пробили отбой. В комнате стало особенно уютно: зашуршали страницы, кто-то зевнул, кто-то уже спал. Только их двоих будто обтекал другой воздух — густой, настороженный. Шарлотта отложила книгу и повернулась к подруге. — Ты уже несколько дней сама не своя. Что случилось? Элора не ответила сразу. Горло будто сжалось, дыхание стало неровным. Она сжала простыню пальцами так сильно, что костяшки побелели. — Ничего, — выдохнула она, слишком поспешно, слишком фальшиво. Шарлотта нахмурилась, подошла ближе, осторожно присела рядом. — Не ври мне. Я же вижу. И тогда — словно прорвало плотину. — Он… — голос сорвался. Элора закрыла лицо ладонями, но слова сами вырвались, глухо, надломленно: — Регулус принял метку. Мир будто остановился. Даже дождь за окном стал звучать иначе — медленнее, тяжелее, словно сам скорбел вместе с ней. А ряд свечей в комнате как будто бы на момент погас. Шарлотта молчала. Её дыхание рядом казалось единственным звуком в комнате. А Элора сидела, глотая слёзы, чувствуя, как всё, во что она верила, рассыпается под кожей — будто тьма из чужого выбора медленно просачивается в неё саму, заставляя сердце стынуть. Ивинг будто окаменела. Несколько секунд просто смотрела на Элору, не моргая, словно пытаясь уловить хоть одно слово, которое бы изменило смысл сказанного. Воздух между ними застыл, словно сам не решался двигаться. Потом, едва слышно, она прошептала: — Что?.. — голос дрогнул, будто застрял где-то в горле. — Регулус?.. Элора лишь кивнула. Шарлотта резко встала. Стук её шагов прозвучал слишком громко в этой тишине. Она прошлась по комнате, прижимая ладонь к губам, будто пытаясь сдержать крик. На лице мелькали эмоции — растерянность, боль, злость, недоверие — всё сразу, как в разбитом зеркале. — Нет… нет, этого не может быть, — покачала она головой, всматриваясь в пламя, словно ища там ответ. — Он же… он не такой… — Такой, — глухо перебила Элора. Голос будто выжгло изнутри. — Я видела. Шарлотта остановилась, повернулась к ней. Взгляд — растерянный, просящий хоть тень надежды. — Ты уверена? Может, это… какая-то другая метка, символ, шутка… — Это не шутка! — крик сорвался неожиданно, рвано. В её голосе было отчаяние, боль и бессилие. — Это настоящая метка, Шарли! Та самая. Та, от которой кровь стынет в жилах! Слова ударили в воздух — и тишина упала между ними, густая, тяжёлая, вязкая, как ночь за окном. В камине догорали угли, отбрасывая на стены дрожащие тени, похожие на движущиеся тени прошлого. Шарлотта медленно села на кровать напротив, не отводя взгляда. — Боже, Эл… — прошептала она наконец, и в глазах засверкали слёзы. — Как он мог?.. Регулус… Он ведь всегда казался таким… добрым. Спокойным. Я не верю, что он… Элора слабо усмехнулась — горько, безрадостно, почти беззвучно. — Я тоже не верю, — тихо сказала она. — Но это ничего не меняет. Шарлотта закрыла лицо руками. Голос её стал едва слышным: — Всё рушится… Люди, которым мы доверяли, становятся чудовищами. Элора кивнула, глядя в пол, будто боялась встретить чей-то взгляд. — И самое страшное, Шарли… — её голос дрожал, словно могла сорваться в любой момент. — Он не выглядит чудовищем. Когда я смотрю на него — всё тот же Регулус. Те же глаза, тот же голос… Только теперь между нами что-то чёрное. Что-то, чего уже не стереть. Шарлотта подошла ближе, опустилась рядом и обняла её, крепко, по-настоящему. — Мы не можем ничего изменить, Эл, — прошептала она, чувствуя, как у подруги дрожат плечи. — Но мы должны держаться. Если мы сдадимся — всё это поглотит и нас. Элора закрыла глаза. На плечо упала чужая тёплая слеза, смешавшись с её собственной. В ту ночь они долго не ложились спать. Две девочки в тёмной башне Гриффиндора, прижавшиеся друг к другу посреди мира, который медленно трескался по швам. Снаружи дождь всё ещё бился в стекло — как будто сам не хотел уходить, пока им было больно.

***

Утро выдалось серым и неохотным. Солнце вроде бы поднималось где-то за горами, но его свет едва пробивался сквозь плотную вату облаков, оседая на стенах холодным серебром. Казалось, даже сам Хогвартс не выспался — зевал, потрескивал камнями и хмурился на мокрые окна. Элора проснулась рано. Не от будильника, не от звуков — просто сон закончился сам, не оставив после себя ни покоя, ни сил. Внутри было пусто и тяжело, будто ночь лишь добавила усталости. Она долго сидела на кровати, глядя на собственные ладони, на тонкие прожилки под кожей — как будто и в них можно было прочесть что-то о жизни, о выборе, о том, почему всё так вышло. Хотелось просто остаться так — не двигаться, не думать, не существовать. Но она знала: нужно. Жизнь в Хогвартсе не останавливается, даже если твоя собственная трещит по швам. Когда они с Шарлоттой спустились в Большой зал, там уже было оживлённо. Воздух пах тёплыми булочками, свежесваренным кофе и чем-то уютным, домашним — тем, что раньше грело душу. Теперь же этот запах казался чужим. Смех, звон посуды, болтовня — всё звучало так же, как всегда, но Элора ощущала себя гостьей в собственном мире. Глаза сами нашли Регулуса. Он сидел за слизеринским столом, чуть в стороне, спокоен и собран — как будто ничто не изменилось. Даже улыбался кому-то, отвечал короткими фразами, отмеряя каждое движение точно и уверенно. И именно это убивало сильнее всего. Он — тот же. И уже не тот. Теперь, глядя на него, Элора чувствовала, как в груди что-то медленно ломается. Каждое его слово, каждый жест будто заново вонзал иглу в память. Она отвернулась, стараясь не встречаться взглядом. Сердце сжалось — так сильно, что казалось, воздух стал гуще. У гриффиндорского стола сидели Мародёры. Всё как обычно: Сириус что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками; Джеймс хохотал громко и заразительно; Ремус слушал, улыбаясь уголками губ; Питер поспешно кивал, поддакивая. Их смех звучал слишком ярко — как будто они смеялись наперекор всему. Джеймс, заметив Элору, сразу прищурился. — Эй, Поттер! — крикнул он через ползала, с широкой улыбкой. — Хоть сделай вид, что у тебя настроение получше! У нас тут, между прочим, не траур! Элора подняла на него глаза. Взгляд холодный, усталый, отстранённый. — Не все умеют веселиться, когда у них есть совесть, — бросила она, тихо, но так, что услышали даже за соседними столами. Смех мгновенно стих. Сириус поднял голову, его лицо на мгновение стало серьёзным, но он ничего не сказал. Только Римус мягко толкнул Джеймса под столом, словно предупреждая: хватит. Но было поздно. Что-то уже треснуло в воздухе — незаметно, но ощутимо. Шарлотта, сидевшая рядом, наливала себе чай, стараясь не смотреть ни на кого. — Я всю ночь думала, — прошептала она, чуть наклонившись к подруге. — Как он мог, Эл? Я всё ещё не верю. Элора отвела взгляд, глядя на кружку с чаем, где по поверхности бегали крошечные блики. — Просто не думай, — глухо ответила она. — Мы ничего не изменим. — Но ведь это Регулус, — голос Шарлотты дрожал, как натянутая струна. — Он не был похож на тех… слизеринцев. Он всегда был другим. Элора отломила кусочек хлеба, не глядя, просто чтобы занять руки. — Я тоже так думала, — тихо произнесла она. — Пока не увидела, что “другие” могут быть ближе, чем кажется. Шарлотта прикусила губу, замолчала. Они сидели молча. Гул голосов вокруг сливался в один сплошной шум, как морской прибой — привычный, но теперь чужой. Мир жил своей жизнью: кто-то шутил, кто-то ссорился, кто-то заливался смехом… А для Элоры всё это потеряло вкус. Даже хлеб в руках казался пеплом.

***

После завтрака они с Шарлоттой не спешили на занятия. Хогвартс окончательно просыпался: звуки шагов и смеха смешивались с гулом из Большого зала. По длинным коридорам с высокими окнами спешили студенты: кто-то обсуждал домашнее задание, кто-то торопился к следующему уроку, кто-то держал под мышкой книги и свертки пергамента. Всё вокруг казалось привычным, неизменным — но для Элоры мир был другим. За ночь стены замка будто потемнели, а воздух стал тяжелым, почти осязаемым, наполненным тревогой. Они шли молча, ступая по прохладному камню коридора, когда вдали Элора заметила Адель. Та стояла у подоконника, погружённая в учебник, будто просто ждала звонка. Склонив голову, она листала страницы, но Элора сразу почувствовала — её взгляд напряжённый, осторожный. Шарлотта первой шепнула: — Вон она… Элора кивнула, сжимая ладони в лёгком напряжении. — Пойдём. Подойдя ближе, они услышали, как шаги по каменному полу отдаются в коридоре эхом. Адель подняла голову и сразу насторожилась. — Привет, — сказала она тихо, слабо улыбнувшись. — Привет, — ответила Элора. Голос её был ровный, но в глазах играла тревога. — Мы хотели поговорить. Селвинг захлопнула книгу, словно чтобы спрятать себя за её страницами. — О чём? — Про Регулуса, — вмешалась Шарлотта, не удержавшись. Взгляд слизеринки мгновенно стал колючим, но не злым — скорее испуганным, растерянным. — Что… что с ним? — Ты же, наверное, уже знаешь, — сказала Элора тихо, ровно, стараясь не дрогнуть. — Мы… мы видели. Метку. Адель побледнела. Её руки сжали книгу сильнее, словно она пыталась найти опору. Несколько секунд она молчала, потом тихо выдохнула: — Да… я знаю. Он сам мне сказал. Элора сжала кулаки, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — И ты… ты знала раньше? — Нет! — она качнула головой, слишком быстро, почти судорожно. — Нет, Элора, клянусь. Я узнала только… совсем недавно. Между ними повисла тяжёлая тишина. Она была густой и липкой, как утренний туман, и только где-то вдали звякнул колокол — до первого урока оставалось несколько минут. Шарлотта опустила голос, чуть пригнувшись к подруге: — Мы просто хотим знать… ты ведь не такая, как он, правда? Адель подняла глаза. В них стоял страх, неопределённость, смешанная с какой-то хрупкой надеждой. — Я… не знаю, какая я, — голос дрогнул, едва слышно. — Мне страшно. Всё это… всё, что происходит. Он говорил, что теперь всё будет по-другому, что выбора нет. Но я… я не хочу этого. Элора сделала шаг ближе, чуть коснувшись плеча подруги, словно поддерживая её без слов. — У тебя всегда есть выбор. Даже если тебе кажется, что нет. Адель отвела взгляд, сжимая книгу, прижав её к груди. — Хотелось бы в это верить, — прошептала она, — но когда твоя семья на стороне Того-Кого-Нельзя-Называть… выбор кажется роскошью, недоступной для меня. Элора и Шарлотта переглянулись. В голосе Элоры не было высокомерия — лишь тихое отчаяние и желание поддержать: — Мы всё равно верим в тебя, — сказала она мягко. — Просто… не дай им сделать с тобой то же, что сделали с ним. Селвинг кивнула, едва заметно, и без слов развернулась, чтобы уйти. Она шла быстро, почти бегом, словно каждая секунда была угрозой. Шарлотта долго смотрела ей вслед, медленно, почти невидимо, как будто пыталась запомнить каждую деталь. — Она боится, — сказала она наконец, опуская взгляд. — Все боятся, — ответила Элора тихо, с тяжестью в груди. — Только кто-то уже слишком поздно.