25. Когда кровь становится холодной

Элора сжимала в руке маленький пузырёк с зельем, который выдала мадам Помфри. Холодное стекло приятно охлаждало кожу, но от этого прикосновения становилось не легче. Пузырёк казался слишком лёгким — почти невесомым, как будто внутри была не жидкость, а воздух, обманчивый, вязкий, с привкусом сна. Она перевернула его в ладони — густая жидкость внутри медленно стекала по стенкам, оставляя тонкий серебристый след. На стекле дрожали отблески от лампы — будто свет сам не хотел к нему прикасаться. — Не забывайте принимать перед сном, мисс Поттер, — напомнила мадам Помфри, поднимая бровь и перекрестив руки на груди. Голос её был ровным, почти безэмоциональным, но в глазах читалась привычная забота, та, что не нуждается в словах. Элора кивнула. — Да, мадам, — тихо ответила она, хотя сама не была уверена, собирается ли выполнить это простое указание. Выйдя из больничного крыла, она на мгновение остановилась у дверей. Воздух в коридоре показался холоднее, чем должен был быть. За её спиной остался запах настоек, свежего бинта и чего-то мятного — запах покоя, к которому у неё больше не было доверия. В Хогвартсе уже наступал вечер. Голоса учеников постепенно стихали, редкие шаги гулко отдавались в пустых переходах, а под сводами тихо перекликались совы. В нишах горели факелы, и их пламя потрескивало, словно живое — маленькие язычки света, упрямо борющиеся с густыми тенями. Элора шла медленно, почти бесшумно. Тяжесть дня легла на плечи, как тёплый, но неудобный плащ. Каждое её движение казалось осторожным — будто стены слушают, будто само здание запоминает каждый её шаг. Она могла бы свернуть налево и подняться к гостиной Гриффиндора, где ждали Шарлотта и чашка какао, но вместо этого повернула в другую сторону — к узкому проходу, ведущему на балкон. Хогвартс спал, и это было странно — видеть школу, где всё замерло. Воздух на балконе ударил прохладой, когда она толкнула тяжёлую дверь. Ночь уже опустилась на замок, и небо было низким, облачным, с тусклым сиянием луны, спрятавшейся за пеленой тумана. Внизу тихо шумели кроны, покрытые инеем. Элора опёрлась на каменные перила. Камень был влажным, шершавым, но знакомым, надёжным — единственное, что сейчас не ускользало. Она сжала пузырёк сильнее. Зелье мягко звякнуло, и звук этот отозвался где-то в груди. Хотелось воздуха. Тишины. Хоть на минуту. Она закрыла глаза и вдохнула. Воздух пах снегом и гарью — лёгкой, едва уловимой, как от костра, затушенного много часов назад. Этот запах был неправильным — чужим, слишком похожим на тот, что она чувствовала во сне. Элора медленно разжала пальцы. Пузырёк блеснул в тусклом свете. Её отражение в стекле было неясным — размытым, как будто она смотрела не на себя, а на кого-то другого. И впервые за долгое время ей показалось, что тишина здесь не просто отсутствие звука. — Не спится, Поттер? Голос прозвучал негромко, но в тишине балкона он будто отозвался эхом, задевая каменные стены. Элора вздрогнула и обернулась. Сириус стоял у перил — расслабленный, чуть наклонившись вперёд, словно часть этой ночи. Ветер трепал его волосы, а глаза блестели — то ли от отражения луны, то ли от лёгкой, лукавой улыбки. — А ты что здесь делаешь? — спросила она, прижимая к груди пузырёк с зельем. Стекло было холодным, и это ощущение странно успокаивало. — Избегаю скуки, — ответил Сириус, не двигаясь. — И твоего брата, — добавил после короткой паузы. Он хмыкнул, откинувшись на перила.  — Он опять спорил, кто выиграет матч по квиддичу. Я сдался после пятой версии его “неоспоримых фактов”. Элора усмехнулась краем губ. — Сомневаюсь, что это веская причина бродить по ночам. — А у тебя веская? — отозвался он, склонив голову набок. Она не ответила сразу. Повернулась к звёздам. Небо было глубоким, сине-серым, с тонкими прожилками облаков, похожих на следы от перьев. Где-то далеко мерцали созвездия, и казалось, будто они двигаются, смещаются — просто потому, что Хогвартс никогда не стоит на месте. — Иногда… сны слишком громкие, — тихо сказала Элора, всё ещё глядя вверх. — Просыпаюсь и не могу понять, где я. Вижу очень странную тварь. Дромарог. Сириус выпрямился. Улыбка на лице погасла. — Сны, говоришь… — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. На мгновение он стал другим — серьёзным, собранным. В глазах мелькнуло узнавание. — Джеймс упоминал, что ты что-то видишь. — Да, — кивнула Элора, но внутри удивилась, что брат знает об этом. — Сны, в которых всё подозрительно настоящее. Она сжала пальцы вокруг пузырька, как будто в нём могла быть разгадка.  — Иногда мне кажется, что это не просто сны. Что это… воспоминания. Ветер усилился. Пламя ближайшего факела дрогнуло, вытянулось в сторону, будто хотело уйти прочь. Наступила короткая пауза. Только где-то под ними скрипнула балка, и сова куковала, нарушая тишину. — Элора, — осторожно начал Сириус. — Вы с Джеймсом… вы ведь… Она обернулась резко. В её взгляде мелькнуло что-то острое — не злость, скорее усталость, как будто эта тема уже давно стёрта из её жизни, но всё ещё больно царапает. — Мы с Джеймсом — уже давно не мы, — сказала она, ровно, без колебаний.— И давай не будем это обсуждать. Сириус поднял руки в примиряющем жесте. — Ладно, ладно. Просто спросил. — Он попытался вернуть лёгкость, но голос звучал мягче, чем обычно. — Не кусайся, Поттер. Она фыркнула — тихо, почти беззвучно, и вновь отвела взгляд. Они стояли рядом, молча. Ночь дышала вокруг. Из замка доносились приглушённые звуки — смех издалека, гул закрывающейся двери, перезвон часов. Элора снова посмотрела на небо. — Иногда я думаю, что всё это — сон, — сказала она едва слышно. — Что стоит проснуться — и всё исчезнет. Замок, люди, даже я сама. Сириус усмехнулся, но в его взгляде промелькнула тревога — мгновенная, но настоящая. — Тогда, надеюсь, ты не проснёшься, — ответил он. — Иначе с кем мне потом разговаривать по ночам? Элора повернулась к нему. Впервые за весь вечер её губы дрогнули в почти настоящей улыбке — хрупкой, как лунный свет на стекле. Ветер тихо шевельнул полы их мантий. Над замком пролетела сова, оставив за собой короткий шорох крыльев. И на миг всё стало спокойно. Почти.

***

На следующий день Сириус проснулся раньше обычного. Свет, пробивавшийся сквозь занавески, был холодным и тусклым, почти серебристым — таким бывает только в зимние утра, когда весь мир будто застыл на выдохе. Гриффиндорская гостиная ещё спала. В камине лениво потрескивали угли, свет ложился на стены мягкими бликами. На подоконнике, свернувшись клубком, дремал Криви, изредка вздрагивая во сне. Воздух пах пеплом, шерстью и чем-то уютным, домашним. Сириус долго сидел на краю дивана, глядя на огонь. Оранжевые языки медленно обвивали поленья, и в каждом потрескивании слышалось что-то мерное, успокаивающее. Но покой к нему не приходил. Мысль, засевшая в голове с прошлой ночи, не отпускала. Элора. Её глаза, тёмные и настороженные. Её голос, глухой, будто она говорила не вслух, а в глубину себя. И — эти сны. Он не мог объяснить, почему вообще об этом думает. Это не его дело, не его тайна. Да и вообще, сны — пустяк, мало ли кому что снится. Но что-то в её словах — в том, как дрогнуло имя этой твари, Дромарог — не давало покоя. Словно отголосок чего-то старого, забытого. Сириус был уверен, что уже слышал это имя. Где-то. Когда-то. Через полчаса он уже стоял между высоких полок библиотеки. Здесь было прохладно и тихо. Воздух пах пылью, старой бумагой, чернилами — и ещё чем-то неизменным, как сама память. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, рассеиваясь золотыми пятнами на полу. Где-то в углу тихо шелестнула мадам Пинс, наблюдая, чтобы он не делал «ничего подозрительного». Сириус провёл пальцем по корешкам книг. — Дромароги… — пробормотал он себе под нос. Слово было странным, резким, будто не принадлежало человеческому языку. Оно звенело в голове — глухо, но настойчиво. Он тянулся от полки к полке, пока взгляд не зацепился за толстый, запылённый том с потрёпанным переплётом: «Существа древнего мира. Том II». Книга тяжело опустилась на стол, подняв облачко пыли. Сириус чихнул, поморщился, но открыл наугад. Пожелтевшие страницы пахли временем. На одной из них — гравюра. Существо, похожее на волка, только вытянутое, как тень, с рогами, изломанными под неестественным углом. Глаза — пустые, без зрачков. И за ним — чёрное марево, будто оно само вытекало из мира, которому не принадлежит. Сириус наклонился ближе, разглядывая подпись под иллюстрацией, на пожелтевшей странице, покрытой пятнами времени, строки будто дышали собственной древней магией. Почерк был витиеват, буквы местами расплывались, словно чернила не выдержали тяжести лет. О Дромарогах Дромарог — зверь редкостный и свирепый, обитающий в каменных чертогах северных гор. Его шкура прочна, как кость тролля, а рога — остры, как заклятие смерти. На мордах сих созданий видны подвижные отростки, подобные щупальцам, коими они хватают добычу или лелеют своё потомство. Известны случаи, хотя и редчайшие, когда волшебник или ведьма сумели укротить дромарога, заключив с ним немой союз. Однако куда страшнее история тех, кто столкнулся с ним не по доброй воле. Говорят, коли дромарог нападёт на человека, но тот выживет, — между ними образуется нить древнего рода. Сей узел магический соединяет плоть и сны, дыхание и боль. Пострадавший ощущает зов зверя — шепот в ночи, тяжесть в груди, отголоски чужих видений. Иногда же зверь сам приходит во сне, обличённый в человеческий облик, дабы испытать силу этой связи. Разорвать её невозможно — разве что смертью одного из связанных. Сириус долго смотрел на страницу, пока буквы не начали расплываться. — Связь... боль... сны... — повторил он вполголоса. Сердце сжалось, будто кто-то невидимый сжал его ребра изнутри. Он вспомнил лицо Элоры — то, как она говорила о своих снах. Холод, крики, силуэты, которых она не могла описать словами. Не может быть. Он захлопнул книгу, но эхо слов будто остались в воздухе. Сириус провёл рукой по волосам, устало выдохнул. — Что же ты за чертовщина такая… — тихо сказал он, нахмурившись. Буквы будто дрогнули под пальцами, но, моргнув, он понял — просто показалось. Всё же библиотека Хогвартса и не на такое способна. Он пролистал несколько страниц дальше. В старых заметках мелькали упоминания — «отголоски сна», «разрывы в восприятии», «жертвы, не помнящие самих себя». Сириус прикусил губу. Теперь сомнений не оставалось: то, что видит Элора, не просто ночной кошмар. Он закрыл книгу, облокотился на стол и какое-то время сидел неподвижно. Только огоньки пыли кружились в солнечном луче, как крошечные привидения, а где-то под потолком часы тихо отсчитывали время — будто напоминали, что с каждой минутой он заходит всё глубже, чем должен.

***

Вовремя обеда Джеймс сидел у окна в своей спальне, крутя в руках перо и делая вид, что усердно пишет эссе по трансфигурации. На пергаменте едва заметны были косые штрихи — больше для вида, чем из-под пера. В глазах застыл тот самый упрямый блеск, который всегда появлялся, когда он старался заглушить настоящую боль мыслью о долге, о правильности выбора. За окном снег падал плотными хлопьями, и мир казался приглушённым, как будто кто-то накрыл его тяжёлым одеялом. Тишина в спальне была толстой и ощутимой, она не перебивала — наоборот, втягивала в себя всё, что не сказано. Сириус постучал по краю кровати — не резко, просто чтобы привлечь внимание. Джеймс не повернулся, но звук заставил его руки посдержаться. После небольшой паузы Сириус заговорил, пытаясь подмешать в голос что-то лёгкое — шутку, которая бы позволила перейти к серьёзному без лязга дверей в душе. — Ты с самого утра сидишь, словно на экзамене по терпению, — сказал он. — Или готовишься к экзамену по безмятежности. — Привыкаю к тишине, — ответил Джеймс коротко, не глядя на него. — Она не перебивает. Сириус фыркнул; в нём слышалось и раздражение, и усталость. Он скинул ногу с кровати и устроился напротив, вытянувшись как раскрытая книга, готовая к новым и к давно известным страницам: — Я тут кое-что узнал. Насчёт Элоры. Имя повисло в комнате, как звук далёкого колокола. Птичка на окне вздрогнула и подпрыгнула, будто тоже услышала и поняла значимость этих трёх слогов. Перо в руке Джеймса замерло. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но только прошептал: — Не начинай. — Подожди. — Сириус наклонился вперёд. — Это важно. Я видел её вчера, на балконе. Она говорила про сны… какие-то кошмары. Про тварь с рогами. И… — Дромарог, — тихо перебил Джеймс, наконец подняв взгляд. В его глазах — усталость, словно он тянул тяжёлую ношу не одну ночь. Они были красноватыми, как у человека, который не спал, но всё равно продолжал идти по плану, словно это было единственное верное. Сириус кивнул, смутно услышав в себе старую тревогу, ту самую, что просыпается, когда рядом что-то, что нельзя просто отложить. Он почувствовал, как кровь поднимается к горлу — не от гнева совсем, скорее от беспокойства: — Да. Она сказала, что сны повторяются, но теперь что-то изменилось. Что во сне она взрослая, не ребёнок. Джеймс резко отложил перо. Его движения были точны, как у человека, привыкшего действовать по распорядку. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна, облокотился на подоконник и смотрел на сад, где ветки яблонь ломались под тяжестью снега. — И что ты предлагаешь? — его голос дрожал, но в нём скользила не ярость, а натянутая жалость. — Чтобы я пожалел её? Чтобы снова сделал вид, что всё в порядке? — Нет, — спокойно сказал Сириус и сделал шаг ближе, чтобы его слова дошли до Джеймса не как упрёк. — Чтобы ты хотя бы поговорил с ней. Она… выглядит так, будто сама себе не верит. Джеймс усмехнулся — улыбка выдавала опытного актёра, но в ней не было ничего мягкого: — Ты не поймёшь, Сириус. — Тогда объясни. Между ними повисла пауза. В ней слышались шорохи — шаги слуг внизу, гул столовой, тихое тиканье часов. Это была пауза, в которую умещались годы решений, ошибок, взвешиваний. Джеймс повернулся и на мгновение закрыл глаза; в его чертах мелькнула старая, почти забытая боль, жгучая и личная. — Я пытаюсь сделать правильно, — сказал он, голос стал тоньше. — Может, я и делаю ей больно, но… так лучше. Для неё. Для всех. — Лучше? — переспросил Сириус, и в слове было не просто сомнение, а обида. — Отстраняться от собственной сестры — это «лучше»? Ты говоришь это как будто решаешь за неё судьбу. Ты не имеешь права. Джеймс замер. Он сжал подоконник, будто в деревянной кромке можно было удержать смысл. Его лицо на минуту озарилось — не светом, а тем, что иногда называют решимостью, но у него был другой оттенок: усталый, жёсткий. — Я это делаю, чтобы она не разочаровалась во мне, когда вспомнит, — прошептал он. Слова сорвались, как будто слишком тяжёлые, чтобы держать их в груди. — Если бы ты видел, что я видел, — ты бы понял. Сириус почувствовал, как внутри что-то холоднеет. Он думал о детстве, о том, как они с Джеймсом мечтали о славе, о том, что честь важнее всего. Он знал Джеймса — знал его пороки и достоинства, знал, как легко Поттер берет на себя бремя, даже когда оно пожирает его изнутри. — Это не правильный подход, — тихо сказал Сириус. — Молчание не лечит. Оно прячет рану до тех пор, пока она не начнёт гнить. Джеймс отвернулся. На его лице проступила усталая маска: мужчина, который носит ответственность так, будто это доспех. Но под маской была рана — та, которую видел только он. На миг его взгляд стал уязвимым, и Сириус увидел, как многое, что Джеймс скрывал, казалось ему единственно возможным выбором. — Блэк, — сказал Джеймс тихо, — я считаю так. Это моё дело — ты не должен в это лезть. Слова были и щитом, и предупреждением. Сириус знал, что спорить бесполезно; когда Джеймс закрылся, слово не пробивало эту стену. Он стоял, изучая друга, как изучают древний герб — видна рука, выточенная временем, но с трещинами, оставшимися от старых ударов. Он встал и направился к двери. На пороге задержался, чтобы бросить один последний взгляд — не упрёк, а надежду, что может быть, всё ещё можно исправить. — Она всё равно вспомнит, рано или поздно, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Что бы ты ни делал, что бы ни пытался стереть — оно в ней живёт. И по-моему, ты зря думаешь, что боль можно вылечить молчанием. Джеймс не ответил. Только сжал кулак так, что побелели костяшки. В этом сжатии было всё: и решение, и отказ, и страх. Сириус закрыл за собой дверь, и металлический звук ударил по тишине комнаты, как маленький колокол. В комнате снова воцарилась тишина — но теперь она не была просто отсутствием звука. Она была пространством, в котором лежали непроговорённые вещи, решения, которые будут иметь цену, и обещание будущих потрясений. Тишина звучала громче любого крика. Джеймс опустился обратно к столу, схватил перо, но его рука дрожала. Он посмотрел на пергамент — на те редкие каракули, что остались — и на мгновение в его глазах проскользнула слеза, быстрая и тяжёлая, как снег, что тихо падал за окнами. Он думал о детстве: о смехе Элоры, о том, как она верила, что мир прост и добр. Теперь он видел её иначе — как хрупкую куклу, у которой склеили трещину. И в этой мысли была не только защита, но и предательство. Он старался быть щитом, но не смог избежать того, что щит иногда давит сильнее, чем удар. Сириус тем временем шёл по холодным коридорам замка, и в голове у него вертелись обрывки — слова из старинной книги о дромарогах, строки о связи, которая остаётся после нападения. Он представлял Элору в своих снах — не как ребёнка, а как женщину, чьи сны рвутся на части. И где-то глубоко в груди закралось ощущение, что это не просто чужая беда; что она может коснуться каждого из них, каким-то образом переплести судьбы и сделать старые раны новыми. Внизу треснула дверь, где-то в столовой зазвенели приборы; жизнь замка продолжалась, не замедляя шаг. Но у Сириуса за спиной тянулся шлейф слов и угроз, которые он не мог проглотить. Он понимал, что сейчас они стоят на пороге чего-то — решения, действия или же ещё одного молчаливого соглашения, от которого не скрыться. Ночь надвигалась постепенно, и с первыми сумраками мысли становились яснее и страшнее. Сириус остановился на мгновение, глядя через витраж на голые ветви деревьев, и в его голове тихо промелькнуло одно слово — ответственность. Он знал, что если не сейчас, то скоро кому-то придётся заплатить цену за то, чтобы врать, притворяться, молчать. И ему не хотелось, чтобы платили те, кто не выбирал этот груз.

***

Вечер выдался тихим, но в этой тишине таилась тревога. Хогвартс, казалось, дышал медленно, как существо, погружённое в сон, — где-то далеко звенела посуда в Большом зале, доносился приглушённый смех учеников, проскальзывали звуки шагов и редкие взмахи крыльев сов. Воздух был тёплым, сухим, пах воском и камнем. Факелы мерно потрескивали, бросая тени, что ползли по стенам, как живые. Казалось, будто весь замок слушает, затаив дыхание, — ждёт чего-то. Сириус шёл по коридору без особой цели. Руки в карманах мантии, плечи чуть напряжены. Шаги гулко отдавались от каменного пола — слишком громко для пустого пространства. После разговора с Джеймсом в нём остался осадок — вязкий, тягучий, как зола, которую не смоешь. Всё внутри словно тянуло в разные стороны: злость, непонимание, тревога. Он не любил такие вечера — когда всё кажется слишком тихим, а мысли становятся громче. Сириус свернул за угол, собираясь дойти до лестницы, но вдруг остановился. В нескольких шагах впереди, у стены, где обычно слонялись старшекурсники Слизерина, стояла группа учеников. Свет от факелов выхватывал из полумрака знакомые силуэты — длинные мантии, серебряные гербы, блеск перстней на руках. И среди них — он. Регулус. Сириус почувствовал, как у него внутри что-то дрогнуло, будто сердце на мгновение сбилось с ритма. Младший брат. Тот, кого он когда-то таскал за руку по саду, кто умел смеяться так искренне, что даже мать не выдерживала и отводила взгляд. Маленький Рег, который боялся грозы, но делал вид, что нет. Теперь он стоял рядом с Малфоем, Эйвери и ещё парой тех, кого Сириус знал слишком хорошо — слишком чистокровные, слишком правильные, слишком преданные. Они смеялись — низко, холодно, в этом смехе не было ни веселья, ни юности. Только гулкое эхо власти. Сириус застыл, будто натолкнулся на невидимую стену. Огни факелов дрогнули, и на мгновение Регулус оказался наполовину в тени, наполовину в свете — как будто сам не знал, где его место. Нет. Нет, чёрт возьми. Не он. Сириус почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее и острое — смесь гнева и бессилия. Грудь сжалась, дыхание стало коротким. Хотелось подойти, схватить его за плечо, встряхнуть, заставить очнуться. Но ноги не двигались. Вместо этого он просто развернулся — резко, почти зло, и пошёл прочь. Шаги эхом разлетелись по коридору. В голове уже вспыхивали воспоминания. Они приходили, как всегда, без спроса — яркие, режущие, как всполохи пламени. Дом Блэков. Узкий зал, тяжёлые портьеры, запах пыли, табака и вина. На стенах — родословное древо, на котором чернила блестели, как кровь. Голоса — громкие, уверенные, переполненные самодовольством. Отец стоял у камина, спина прямая, взгляд холодный. — Он великий человек, — произнёс тогда, и голос его был торжественный, как при произнесении клятвы. — Он очистит наш мир от скверны. Сириус помнил, как в тот момент сжал край стола — до боли, до дрожи, чтобы не сорваться. А рядом, чуть поодаль, сидел Регулус. Маленький, испуганный, с широко раскрытыми глазами, впитывающий каждое слово. И он ведь тогда ничего не сказал. Ни единого возражения. Только слушал. — Нет, Рег, — прошептал Сириус в полутёмном коридоре. — Ты же не мог поверить им. Не мог. Внутри всё гудело, пульс бился в висках. Он не заметил, как кулаки сжались до боли, ногти впились в ладони. Факел рядом с ним вспыхнул чуть ярче — будто огонь сам отозвался на его злость. Он выдохнул, долгим, рваным дыханием. И пошёл прочь, не оборачиваясь. Тени на стенах, казалось, шептали ему вслед — глухо, тихо, как отголоски чужих слов.

***

Через час он уже стоял у выхода из подземелий, выжидая — неподвижный, как статуя. Камень под ногами был холодным, как лёд, и этот холод будто впитывался в кости, заставляя сердце биться медленнее, тише. Коридоры Хогвартса в это время почти пустели: тут и там слышались редкие шаги, срывающийся смешок, приглушённый шёпот, — но всё это было где-то далеко, за мутной пеленой тревоги, окутавшей его сознание. Он знал, что Регулус должен пройти здесь. Знал, и это знание грызло его изнутри, как зверь, запертый в клетке. Он чувствовал себя именно таким — хищником, готовым броситься, но вынужденным ждать, прятать когти. Пальцы сами сжимались, словно в них могло появиться хоть какое-то объяснение происходящему. Шаги. Лёгкие, знакомые. Силуэт вынырнул из тьмы, будто вырос из самой стены — высокий, тонкий, слишком взрослый для своих лет. Плечи Сириуса напряглись прежде, чем он успел подумать. — Рег, — хрипло произнёс он, и голос его прозвучал так, будто им не пользовались вечность. Регулус вздрогнул. Остановился. Свет факелов скользнул по его лицу, выхватывая тонкие черты, холодный взгляд, в котором — на миг, всего на долю секунды — мелькнула растерянность. Сразу после неё появилась иная тень — раздражение, напряжение, привычная защитная маска. — Сириус. — Он выдохнул коротко, почти скрипом. — Что ты тут делаешь? — Хотел тебя увидеть. — Сириус шагнул вперёд, чувствуя, как воздух между ними натянут, как струна. — Хочешь рассказать, с кем ты там, а? Или говорить с братом уже ниже твоего достоинства? Регулус вскинул подбородок, тонкие губы дернулись в почти незаметном жесте. — Они мои друзья, — холодно бросил он. — И да, не тебе решать, с кем мне стоять у стены. Сириус коротко, рвано усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли веселья — только усталость, горечь и что-то ещё, слишком похожее на страх. — Друзья? Эти змеёныши? — слово сорвалось, как пепел. — Те, кто шепчутся о «чистоте крови» и «великой цели»? Отличный выбор, Регулус. Мамочка бы гордилась. Лицо брата дрогнуло. Неявно, едва уловимо — но Сириус, знавший его почти всю жизнь, заметил это сразу. В этих глазах промелькнуло — боль? Или вина? Что-то мягкое, спрятанное под льдом, как угасающий уголёк под слоем пепла. — Не надо, — тихо сказал Регулус, и впервые в его голосе не было стали. Только усталость. — Ты не понимаешь. — Не понимаю? — Сириус резко вскинул голову. Его голос взорвался, словно сдерживавшее его заклинание рухнуло. — Я слишком хорошо понимаю! Я жил с ними! Я дышал этим ядом! Я видел, как они глотают каждое слово, как молятся на свою чистокровную чушь! И теперь ты — там? Добровольно? Регулус молчал. Но молчание порой громче крика. Его пальцы едва заметно сжались, взгляд упал — всего на миг, но этого было достаточно. Сириус почувствовал, как что-то ледяное ползёт по позвоночнику. Ему вдруг стало страшно. До глупой, детской дрожи. Он сделал шаг ближе, словно пытаясь разглядеть в глазах брата хоть искру прежнего мальчишки — того, что бегал за ним по дому, смеялся тихо, чтобы не услышали родители, цеплялся за его мантию, когда становилось страшно. — Скажи мне, — тихо, почти шепотом. — Только честно. Ты… уже принял Метку? Тишина потянулась длинной нитью. Сырой камень, капли с потолка, пустота коридора — всё сжалось, будто замерло. Регулус отвёл взгляд. Скулы напряглись, дыхание дрогнуло, и секунду казалось, что он не скажет ничего. Что просто пройдёт мимо. Но он сказал. — Да, — выдохнул он. Едва слышно, почти исчезая в звуках замка. — Уже. У Сириуса будто забрали воздух. Грудь сжало, мысли рассыпались. Он просто стоял, чувствуя, как мир вокруг потерял цвет, звук, смысл. И что-то в нём — давно треснувшее — теперь окончательно рухнуло. Гнев поднялся изнутри, как пожар — яростный, обжигающий, разрывающий изнутри. — Как ты мог?! — голос сорвался, словно порвал какую-то струну внутри него. — Ты знал, что они делают! Знал, кто он такой! Знал — и всё равно пошёл за ними?! Это было уже не обвинение — крик сердца, которое не верило тому, что слышало. Регулус будто вздрогнул, но мгновение спустя сжал плечи, как будто накинул обратно невидимую броню. — Это не так просто, как ты думаешь! — и впервые его голос звякнул не холодом, а живой, острой болью. — Ты убежал, Сириус! Убежал от семьи, от всего! А я остался! Я должен был… — Должен был?! — Сириус перебил его, шагнув ближе, так резко, что воздух между ними дрогнул. — Должен был стать ещё одной пешкой в их игре?! Что ты получил, Рег?! Гордыню? Молчаливую похвалу матери, которая проклинала меня всякий раз, как произносила моё имя?! Слова летели, как ножи. И попадали — каждый. Регулус сжал кулаки, ногти впились в ладони. Глаза вспыхнули, тень гнева смешалась со страхом, с чем-то почти детским, долго скрытым. — Ты всегда всё превращаешь в драму! — закричал он, голос сорвался. — Думаешь, только ты страдал? Думаешь, только ты жил в аду? — Да мне плевать! — Сириус уже не слышал его — или не хотел слышать. Плечи дрожали, как будто он держал внутри бурю, которая вот-вот разорвёт его. — Плевать на эти стены, на их правила, на этот дом, на весь этот чёртов, гнилой род! Я ненавижу его! Ненавижу, слышишь?! Лучше бы я вообще не был частью этой семьи! Тишина опустилась резко, будто их окутало заклинание. Регулус замер, воздух вокруг него словно стал тяжелее. На лице мелькнуло — как вспышка — что-то хрупкое, обнажённое, почти детское. Но он погасил это мгновенно, как задувают свечу. Он выпрямился — медленно, с усилием. Лицо застыло, глаза стали ровными, пустыми, как гладь замёрзшего озера. — Тогда не будь, — тихо сказал он. В этих словах не было гнева — только усталость, как будто он произнёс приговор самому себе. — Для тебя это ведь просто — бежать. Ты всегда бежишь, Сириус. Сириус сделал шаг… и остановился. Казалось, если он двинется ещё хоть на дюйм, он либо сломается, либо взорвётся. Глубоко вдохнул, но воздуха будто не хватило. Он смотрел на Регулуса так, будто видел его впервые — и в то же время терял его окончательно. — Когда-нибудь ты поймёшь, что сделал, — прошептал он, голос стал тихим, но от этого только тяжелее. — Но, боюсь… когда поймёшь, будет уже поздно. Он развернулся и ушёл. Шаги глухо отдавались по камню — гулкие, ломкие, как если бы каждый удар по плитам резал воздух между ними окончательно. Регулус остался стоять. Один. Невыразимо один. Тени подземелья словно сомкнулись вокруг него, обняв холодом. Свет факела трепетал, и в этом неровном свете его лицо казалось слишком молодым для такой усталости. Он смотрел перед собой, будто там, в темноте, мог увидеть брата, мальчишку, который когда-то протягивал ему руку — и которого он теперь сам оттолкнул. И коридор, пропитанный холодом, воском и тишиной, сохранил их гнев, их страх, их любовь, в которую они оба не сознались — и которую каждый из них уже начал терять.