III. Подсолнухи: углём и маслом (часть вторая)

      Пьюр Ванилла заварил себе ромашковый чай. Вечер в его квартире проходил на самых спокойных и таких же, как и он, «ванильных» тонах: юноша сидел на кухне, чьи стулья обиты подушками в шотландскую клетку, завёл старый запылившийся граммофон, и, издавая непонятное «м-м-м», наслаждался компанией нарисованных углём подсолнухов. На кухне горели свечи, одаривая её вкуснейшими запахами. Парень вытащил из пиалы пряники, а из холодильника – финики. Положив салфетку перед собой, он аккуратно разделял их надвое и убирал косточки. На деле, Ванилла считает финики вкуснее и сытнее шоколада – поэтому покупает их практически каждую неделю, ведь любое чаепитие проходит именно с ними.       Психиатр открыл свои заметки на телефоне и скопировал номер. Сохранив своего пациента, он попытался найти его аккаунт в привычных мессенджерах. Но даже если имя и номер высвечивались, то ни аватарки, ни описания или время появления в сети видно не было. Попробовав позвонить в первый раз, на экране высветилось «абонент недоступен». Парень немного подумал и решил тогда набрать сотовый – гудки пошли. Подождав минуту-две, ответа не последовало. Он позвонил ещё раз – тот же самый результат. Вообще, Пьюр Ванилла начал чувствовать себя немного стыдно, ведь никогда не тянул время вызова, боясь показаться навязчивым. Красная кнопка отклонения вызова манила, юноша собирался отключиться, но надежда внутри говорила ему, что нужно подождать. Гудок… Гудок… Гудок…       — АЛО?! – Появились на экране заветные нули. Голос по ту сторону звучал раздражённо, отчего юноша немного вздрогнул. Но быстро пересилив появившийся страх, он поднёс телефон к уху.       — Доброй ночи, – также мягко, как и в жизни, сказал Ванилла, — извините, если потревожил, как никак, на улице уже тьма-тьмой… Ха-ха, – аккуратно вступил в диалог парень.       Пациент, которому он позвонил вне рабочее время, на секунду-две затих, а потом с чувствующимся энтузиазмом в голосе спросил:       — Пьюр Ванилла? Это Вы?        — Да, да! Шэдоу Милк?       — Всё верно! – Казалось, что психиатр чувствовал появившуюся улыбку на лице собеседника.       — Так вот, хах, в принципе, почему я Вам и позвонил… – Побарабанил пальцами по столу тот, — хотел поблагодарить за те подсолнухи, которые Вы мне нарисовали! Они восхитительны!       По ту сторону трубки прозвучало длительное и радостное «а-а-а».         — Вам правда они так понравились? – Спросил Шэдоу, прямо-таки радостный.       — Очень! – Искренне ответил психиатр и сделал глоток чая, — настолько, что я хочу заказать рамочку и повесить их у себя в кабинете.       — Нет! Не надо! – Резко перебил собеседник, — я напишу Вам их маслом! Этот лист помятый, совершенно глаз не радует! – Художник возмущённо топнул ногой, или, по крайней мере, врач услышал шум, похожий на это.       — Маслом? Не стоит утруждать себя… – Немного смутился Ванилла, — честно, Вы наверное очень заняты подготовкой к выставке… И вообще, я очень рад тому, что Вы сделали мне такой подарок – может, и в действительности скромный, но я чувствую всю ту искренность, которую Вы в него вложили!       Художник прохихикал в трубку.       — Дайте мне день-два… Я всё принесу, – не угомонился он.       — Вы и вправду… Хах, мне не остановить Вас, верно?       — Я художник! – Сказал Шэдоу особо гордо, — думаете, меня остановит врач? Пх! Вы слишком высокого о себе мнения!       — Хи-хи, хорошо-хорошо, – обречённо выдохнул Ванилла, сохраняя мягкую улыбку, словно он ведёт диалог вживую.        — Тогда через два дня и я буду у Вас. Во сколько будете свободны?       — Подходите к обеду. У меня перерыв с двенадцати до двух в этот день.       Шэдоу Милк быстро поблагодарил Пьюр Ваниллу и отключился. Психиатр расслабился, откинувшись на деревянную спинку стула. Чай успел подостыть. Косточки фиников спокойно лежали на салфетке, а пряник, который юноша хотел надкусить, начал рассыпаться в руках, из-за чего он рефлекторно подтянулся, чтобы не накрошить на себя.       И всё-таки этот разговор вдохновил не только художника по ту сторону экрана, но и психиатра. Он сидел, довольный собою, что не отказался от затеи, и начал воображать, как держит в своих руках подарок от такого интересного человека.

***

      Шэдоу Милк бросил свой телефон на диван и зал наполнился визгом. Сменившись на смех, затем на радостные крики и вопли (можете пожалеть соседей), парень начал громко хлопать в ладоши самому себе, бить кулаком маленький деревянный столик на бедных железных ножках, и размахивать руками, одним взглядом говоря, что «вот, я доказал тебе!» Ему сейчас позвонил психиатр, ладно позвонил, он поблагодарил и оценил его работу! Такую скромную и в какой-то степени скучную (ведь художник предпочитает писать только безумие и о безумии), удивительно повседневную, и она понравилась Пьюр Ванилле… И теперь он ждёт обещанные подсолнухи маслом…        Шэдоу понял, что слишком был возбуждён. Перевозбуждён, иначе не объяснить, почему он так быстро заявил о том, что напишет совершенно незнакомому человеку картину, и вручит её в качестве подарка – да и то, почему парень положил тот сложенный листочек под ноутбук, тоже не мог объяснить. Вообще, всё связанное с самим собой он даже не пытался понять – а то, что за непонятная искра случилась между художником и психиатром, манило своей неожиданностью и некой загадочностью. Пока парень вспоминал черты лица врача, он мотал головой и искал материалы, чтобы начать новую работу. И вправду, что было в этом Ванилле такого, что именно ему Шэдоу доверил то, что обычно никогда не рисует – скетчи, тем более цветов, которые он никогда не любил? Если бы это предназначалось Сапфиру, то юноша просто бы ухмыльнулся и сказал самому себе, что это из-за их близких дружеских отношений. Приятель, если о нём захочется вспомнить, всегда всплывал в памяти очень красивым и необычайно искусным, словно его «лепил» не только один Бог, а нечто более Высшее!… Шэдоу не был католиком, поэтому такие высказывания ему прощаются. А при взгляде на Ваниллу, он лишь думал, кто же его таким «вылепил»: смуглый, почти бронзовый, непонятные янтарные глаза, огромный семитский нос, и эта улыбка – оно всё не сочеталось между собой, а как вишенка на торте – соломенные волосы! Какое-то издевательство над чем-то живым! И этот Божий, в кавычках, шедевр, заставлял парня делать то, до чего бы он никогда не додумался – и на что бы не решился с такой отвагой и удовольствием. Психиатр… Скорее всего, какой-то умный волшебник, или всё-таки еврей, он околдовал его. Шэдоу Милк не мог найти объяснения непонятных чувств внутри – поэтому искал их снаружи, в остальных, копать глубже в себя он остерегался – за тот сеанс хорошенько досталось – сигареты не могли успокоить хлынувшую тревогу, пришлось выпить успокоительные (которые покупал на случай, если не сможет уснуть).    Но сейчас юноша чувствует себя в порядке. Пожав плечами, он аккуратно подвинул диван чуть ближе, как и столик на несчастных трёх изогнутых ножках. Огромный пустой холст отодвинул в сторону, наконец накрыл, ведь чувство слежки не покидало художника из-за его извращённо голого вида. Достав один из чистых холстов, который оказался по размеру особо небольшим, парень установил его на самодельный мольберт (как самодельный? Его собирал Сапфир, не Шэдоу), и полез искать краски, отойдя в спальню. Да, масла у него было хоть отбавляй – поэтому и палитра искрилась в самых разных цветах: яркий красный, ядовито-зелёный, едкий жёлтый… Всё, окружающее деятеля искусств, подчёркивало его безумную изюминку. «Безюминку» – так это можно назвать. Он доставал уже второй набор, где поровну лежали уже начатые, законченные и ещё новые, нетронутые тюбики красок. Вытащил нужные, на этот раз, более спокойные и «здоровые» тона (не режущие глаз), и вернулся в зал. Пора за работу.       Удивительно, но Шэдоу Милк впервые не делал акцент на чём-то в своей картине: то есть, особые детали, на которые обязательно и в первую очередь нужно обратить внимание, он всячески вытаскивал вперёд (будь то формой, краской, уровнем обработки)… Как тот виноград в портрете с бесполым нечто. Здесь всё было равным: горчичные лепестки, фон стального-синего цвета, тёмно-зелёные, как цвет военной формы, стебли и листочки. Парень выдавил по несколько «розочек» краски на палитру, достал приготовленные кисти, самую большую закрепил за ухом, маленькую – в собранный пучок, а средней начал выводить цветы. Подняв колено к себе и сгорбившись, он почувствовал, как же сильно соскучился по данному положению – рабочему, когда юноша занят делом, сидит и увлечённо пишет что-то. Он мягко улыбнулся – скорее всего, не самому себе, а осознанию положения. Но единственное, чего не хватало для полного счастья, было банкой пива. Даже свет и в редкость мигающая лампа в коридоре не мешали ему заниматься работой – выводить лепестки, стебельки, листочки… Музыкальный канал продолжал крутить то английские, то французские песенки. Огромный холст продолжал стоять, скрытый от глаз каждого, даже своего будущего автора. Шэдоу Милк продолжал выводить кистью подсолнухи, один за другим, не в силах выбросить из головы Пьюр Ваниллу – его лицо, нос, волосы и улыбку…

***

      Художник сделал около трёх перерывов: в десять часов вечера, в двенадцать и в час тридцать ночи. Первый для того, чтобы всё-таки выпить, второй, дабы покурить, а третий – для оценки проделанной работы за несколько часов. Он оставил остальное на утро, ведь как никак, пообещал только через два дня принести картину. Глаза под тяжестью усталости закрывались – последние песни на канале убаюкивали. Парень снял кисть с уха – забыл с пучка. Когда лёг на подушку и не смог повернуться вбок, почувствовав забытую кисть, громко выругался. Это было и «блядь», и «сука», и все нецензурные выражения, которые он знал.       Приснился странный сон – поле подсолнухов, над головой висела ужасно пасмурная погода: казалось, что вот-вот из тяжёлых туч над головой польётся дождь. Даже запах – художник чуял, что вот-вот, ещё немного, и какая-нибудь наглая капля стукнет его по носу… Шэдоу посмотрел на подсолнухи рядом – они склонили головы, как толпа молящихся верующих. Или как сдавшиеся, а может, вовсе ослепшие или потерявшие смысл жизни… Без солнца подсолнухи были никем – и юноша, наблюдая за тем, как тучи всё гуще и гуще накрывают небесное полотно, всё напряжённее ступал между цветами, некоторые из которых были выше его головы. Он не чувствовал к ним жалости, наоборот, тянуло поругать их – вас, подсолнухов, так много, а без одного-единственного солнца вы ничего не можете сделать! Уйдёт оно с неба, и вы будете никем!       Прогремел гром. Мурашки пробежали по коже, и парень, как будто бы его ударили током, побежал вперёд. Как и в прошлый раз, бесцельно, только вперёд. Словно маленькое животное, услышавшее хруст сучка за спиной, Шэдоу Милк даже не оборачивался – он боялся этого делать, и мотал головой только вправо и влево, пытаясь найти того, кто его защитит. В памяти смутно отображался знакомый образ… И место, где он должен был его встретить… Но когда художник поднял свой взгляд, то перед собой никого не заметил. Никого. И тогда…       …Очнулся в холодном поту. На почти разряженном телефоне парень посмотрел время – даже четырёх часов утра не было. Но в сон его больше не тянуло – испуг, который он ощутил, сдавливал лёгкие и отображался мелкой дрожью в руках. Юноша огляделся, надеясь, что в спальне он один – поднял одеяло, ведь спал на двуспальной кровати – никого, в углах никого нет, и, сдерживаясь, чтобы не сесть и разреветься, он надел свои забытые под кроватью меховые тапки и пошёл в зал.        Воздуха становилось всё меньше и меньше. Несмотря на то, что в апреле было прохладно, и Шэдоу закрывал окна, дабы не замёрзнуть (вдобавок к отключенному отоплению), сейчас его тянуло открыть не только их, но и входную дверь и балкон. В зале тоже было тихо. Парень включил свет, быстро поморгал, чтобы привыкнуть к нему, и медленным шагом прошёлся вдоль помещения. Да, на маленьком столике по-прежнему стояла пепельница, лежали кисти, на диване – палитра. Самодельный мольберт удерживал небольшой холст с почти законченными подсолнухами – остаётся только пару штрихов и покрыть лаком. Художник остановился перед ними и внимательно вглядывался в детали собственного искусства: только через минуту-две он вспомнил, что является её автором. Тихие и спокойные тона, незамысловатый, вообще, отсутствующий сюжет, просто подсолнухи на фоне неба… Парень с осторожностью обернулся и заметил свой огромный накрытый холст. Как бы не хотелось подходить к нему, он всё-таки думал, что найдёт в нём все свои проблемы – даже не их решение. Аккуратно глянув под ткань, Шэдоу так и ничего не заметил. Тихо выругавшись, художник вернулся к незаконченной картине. То, что он пишет, выглядит ужасно знакомым… И словно не хватает чего-то важного… В голове снова всплыл тот сон, где чувство отсутствия не чего-то, а кого-то важного вызвало ужасный животный страх. Недолго думая, Шэдоу Милк, вместо того чтобы выйти на балкон и отморозить ноги, ушёл на кухню – выпил стакан воды, откопал оставшиеся успокоительные, и закурил. Увы, это не помогло уснуть. Мысли о сне и о том, что его напугало, прямо как ребёнка, не покидали его. Оставив свет в зале, парень немного прикрыл дверь, и стал принимать всевозможные позы на своей кровати, экспериментируя с положением одеяла и подушек.

***

      Шэдоу Милк закончил писать картину в полдень. Теперь в его зале стояли маленькие солнышки – яркие цветы, при взгляде на которых он невольно улыбался. Они чем-то напоминали Ваниллу, и вправду, заказы похожи на своих заказчиков. Хотя, это был больше подарок – ведь за него парень ничего не получал, совершенно ничего! А если быть честнее, что художник делать не будет, он бы хотел просто увидеть миленькую улыбку психиатра и услышать, как же тот будет расхваливать картину, как при нём покажет, куда захочет повесить, и будет сыпать благодарностями… Сладкие мечты прерывали нахождение в реальности. Юноша вспомнил о своём запоздалом обеде, когда гренки на сковородке громко зашипели. Чайник не успел засвистеть, как хозяин быстро поднял свисток и залил кружку с насыпанным кофе и сахаром. Последние золотые гренки аккуратно легли на тарелку, застеленную двумя слоями салфеток – так, чтобы лишнее масло с них впиталось. Шэдоу ехидно улыбнулся и полез в холодильник – вот теперь уж точно ни одной мыши повешенной не видно! Достав острый кетчуп, парко сделал последние штрихи в картине обеда – полил им гренки, гордо выпрямился и сказал в пустоту: «Бон аппетит!»       Этот день, несмотря на беспокойную ночь, прошёл продуктивно – и в частности благодаря тому, что Шэдоу Милк закончил со своим подарком и всё думал о том, как бы Пьюр Ванилла отреагировал на эту картину. Порадовался? Расплакался? Завизжал? Что бы он сделал? В голову даже не лезли варианты, что подсолнухи ему не понравятся. Парень поедал свои гренки, запивал сладким кофе и третьим делом переписывался с Блэк Сапфиром (пришлось снова скачать мессенджер), у которого в очередной раз были проблемы в студии. Переписка продлилась где-то десять минут, пока юноша резко не вышел из сети. «Наверное, снова срётся с той сукой», – подумал художник и резко напрягся. За друга он беспокоился, но не так, что в случае проблем будет сидеть и успокаивать его. Нет-нет, Шэдоу не из тех, кто льёт сопли, дабы кто-то чувствовал себя в порядке – он пойдёт и сотрёт с лица земли этих гадёнышей! Так было ещё со средней школы – обострилось в старшей, после выпуска стало частью жизни. Только относительно недавно друг попросил «быть осторожнее». Окончив есть гренки, парень забрал кофе и не отлипая взглядом от телефона переместился обратно в зал. Там сфотографировал законченную картину и отослал её другу – в сети был пару минут назад. В любом случае, Шэдоу хотел похвастаться Сапфиру, хоть и скрывающему, но обеспокоенному за его творчество, что всё в порядке.

***

      В принципе, художник сегодня сходил в соседний парк, где впервые за долгое время решил послушать музыку в наушниках. Из-за предстоящей поездки все мысли были заполнены чем-то так или иначе связанным с Францией, Парижем: и поэтому парень нашёл в своём плейлисте старые сохранённые песни – на удивление, ещё и одну из последних от Stromae. «L’enfer»… В переводе с французского означает «Ад». Шэдоу пожал плечами и включил её на средней громкости, продолжая быстрым шагом навивать круги и считать фонарные столбы.       Как он был наслышан, исполнитель долгое время пребывал в депрессии и написал песню как раз об этом состоянии. Он уже не помнит, кто показывал ему клип, вроде как снова Сапфир, или же увидел его по телевизору… Где автор бил себя из-за голосов в голове, твердевших ему «совершить суицид». И поэтому в песне он говорит, что «J'ai parfois eu des pensées suicidaires». «Я тоже, тоже», – знающий перевод Шэдоу Милк кивал самому себе, или же автору, за то, как же он умело передавал и голосом, и музыкой всё то, что он чувствует. «Et j'en suis peu fier» – и здесь юноша остановился, свесил голову. Да, и эти слова он разделяет – и здесь, к сожалению, его понимает. Может, Stromae был прав, что в своём одиночестве не одинок никто – и если бы он посчитал, сколько людей страдают от самих себя, то их бы оказалось очень и очень много. Даже не толпа, а целый континент тех, кто думал о том же – тоже не хотел жить и просто существовал – столько же людей, потерявших вдохновение и сияющие глаза от любимого дела. Шэдоу понимал, что подсознательно завернул не туда – что неправильно так взять и угробить свой день под тяжестью депрессивных размышлений. Казалось, что ими он только подливал масла в огонь – но это была его среда обитания. Другой и не хотелось – в счастье парень не чувствует себя таким же «счастливым», как в этой меланхолии.       «Mais faut bien s'changer les idées»… «Переключаться… – подумал юноша и горько усмехнулся, — было бы на что». Третий куплет он дослушал, уже никак не комментируя у себя в голове – одного раза хватило, чтобы отказаться от дальнейшего прослушивания музыки. Никакой. Ничего не хотелось слышать. Певец словно сказал Шэдоу в чём его проблема – и ему это не нравится. Художник знает, что он душевно большой и на голову отбитый – а почему и как его никогда не волновало. Или, по крайней мере, он хотел думать, что «никогда». В голове всплыли образы, первые прогулы в средней школе – когда он и познакомился и с куревом, и с Блэк Сапфиром… И тогда, как бы не хотелось этого признавать, Шэдоу Милк задавался вопросом, что с ним не так. Но спустя немного времени он пообещал себе, что никогда не будет глубоко копаться, пытался заглушить все мысли, которые вели его через ад собственных терзаний. И сейчас, чтобы не обманывать того подростка, парень твёрдо следует данному обещанию, превратившемуся в принцип: не задавайся вопросами, не копай глубоко, не думай о себе, как о личности. Главные правила, чтобы не совершить самоубийство – чтобы не убить того, кто так хочет жить. И это был не Шэдоу Милк – это был тот, кого он хочет сохранить… Прошлого себя, может.

***

      Сделав последний круг вокруг парка, юноша некоторое время начал думать, чем бы ему заняться, и по итогу купил мороженое – и всё равно, что вечно мёрзнет. Шоколадное мороженое хорошо шло на отмороженные мозги – на покрытую льдом душу, почему-то отдавая детским теплом. Несмотря на то, что у него чувствительные зубы, парень кое-как кусал свой стаканчик, стараясь как можно быстрее избавиться от вафельного рожка – дабы насладиться любимой частью!       Под вечер ответил Сапфир. Оказалось, что в студии проблемы приняли более серьёзный оборот – полезли слухи, что в той кабинке, где как раз актёр озвучки занимается свой работой, произошёл какой-то кошмар. Шэдоу выслал множество вопросительных и восклицательных знаков – в ответ ему прислали короткое «завтра». Художник заметил, что его картина осталась без какой-либо реакции, и успел было обидеться, как парень поставил скромное сердечко и ответил «как всегда шедевр» с привычными скобочками. Теперь юноша чувствовал себя более чем хорошо – Пьюр Ванилле бесспорно понравится картина! Осталось только дождаться, а это самое трудное… Шэдоу Милк не умеет ждать – ему нужно здесь и сейчас! 

***

      Вручить картину просто так было бы немного неправильно, хотя художник делал так постоянно – вызывал такси (говоря, что оплата не на нём) или звонил заказчику, мол, пускай сам придёт к дверям. Отдавал картину, и потом пускай делают что хотят – здесь же был немного другой разговор… Шэдоу, зная то, что у него есть ещё один свободный день, заглянул в цветочный магазин. Нет, покупать цветы он не собирался – в кабинете психиатра и так очень много. Юноша потёр нос и искал что-то, во что можно будет обернуть свою работу – на удивление для самого себя, решил потратиться, чтобы купить обёрточную коричневую бумагу и какой-нибудь картонный пакет на лентах. Обошлось не особо дорого, но главные трудности были впереди:           Упаковать так, чтобы выглядело презентабельно.       Да, Шэдоу был хаотичным всю свою жизнь, но дело, связанное с его работой – будь то процесс рисования скетчей или же написания картины, происходит чётко по выстроенному плану в голове. И сейчас, когда он развернул бумагу и положил на неё готовую картину, пришлось долго сидеть и думать, что бы придумать. Достав скотч, которым он никогда особо и не пользовался, Шэдоу постарался обернуть холст как подарок – увы, одному это было сделать трудно. Но спустя несколько неудачных попыток, юноша сложил бумагу по краям и закрепил её скотчем. Далее было легче — подогнуть края, как коробочку, снова воспользоваться скотчем… И от написанных подсолнухов ничего не осталось – теперь они скрыты под тонкой оболочкой совершенно непривлекательной бумаги. Шэдоу Милк взял чёрную гелевую ручку и размашисто поставил свою подпись, чуть выше нарисовав несколько кривых глаз. Картонный пакет на лентах был белого цвета с мелким принтом разноцветных бутонов цветов. На ленту крепилась бумажка, точнее бирка, которую он тоже подписал, чуть не размазав и так жидкие текущие чернила. «Мозгоправу», – хотел подписать парень, но остановился, выведя аккуратными буквами его имя. Да, Ванилле понравится…     

***

      В десять утра парень уже выехал в клинику, захватив свой пакет с «подарком». Автобусы были пусты, что его неимоверно радовало, и чем ближе юноша подъезжал к нужной остановке, тем быстрее билось его сердце – так, что он хлопнул себя по груди, думая, что так его успокоит. Шэдоу по привычке надел бахилы, в помещении его умудрилась остановить охрана – впервые за всю жизнь, он показал содержимое пакета и его пустили дальше. Ненадолго возмутившись, юноша отвлёк себя тем, что ему пора подниматься по чёртовой лестнице на третий этаж и ещё добираться до конца коридора. Была не была – жаль, что в клинике не было лифта. Пока ещё особо не было людей, только те, кто решил пораньше и побыстрее сделать все свои дела – записи стояли аж с восьми тридцати у разных докторов. У Ваниллы, если не подводит память, в списках были люди с девяти или с десяти часов, когда Шэдоу взглядом изучал его кабинет… И к одиннадцати сорока он уже был на месте, сел в коридоре на синий кожаный диван  и устремил взгляд в окно, покорно дожидаясь, пока дверь кабинета раскроется. Пакет с картиной он установил на коленях, так, что он прикрывал весь обзор спереди. И что-то художника резко потянуло встать и уйти обратно – потеряв всю свою смелость, юноша вспоминал о разговоре с Пьюр Ваниллой по телефону, то, как он воодушевился из-за его похвалы, да так, что втянул себя в игру «подарочков». Когда это такое было? Когда Величайший Шэдоу Милк стал дарить кому-то картины?! Нет, страшнее, когда он стал сомневаться, в момент, в самом себе!       Из кабинета психиатра вышла девушка. Проводив её милой улыбкой, врач выглянул из-за двери и от неожиданности округлил глаза – парень пришёл пораньше, официально, ещё двадцать минут до перерыва… Молодые люди встретились взглядами и минуту молчали, не зная, кто осмелится перебить нависшую перед ними тишину. Светловолосый криво улыбнулся, и по итогу похихикал со всего этого – художник постарался поддержать его попытки выбраться из неловкого положения.       — Вы и вправду пришли, – сказал Ванилла, выровнявшись.       — Думали, что я из тех, кто не держит свои обещания? – Саркастично ответил ему Шэдоу, кривя улыбку.       — Нет-нет, – начал давать задний психиатр, всерьёз думая, что задел своего… Гостя, на данный момент, — просто Вы даже рано…       — Есть такое, – помялся тот, — боялся опоздать…       — В таком случае Вы не рано, – распахнул дверь психиатр, — вовремя. Проходите.       Художник вскочил с места и быстро заперся вместе с психиатром в его кабинете. Да, всё также – свежо, бело, аж раздражает. Шэдоу Милк кашлянул в кулак и посмотрел на Ваниллу, который снял с себя халат и бросил его на спинку стула, потом подошёл к другому столу (где не было стопок с документами) и включил электрический чайник. Теперь в глаза бросалась шоколадная рубашка и медового цвета галстук.       — Так, не могу же оставить своего гостя без чашки чая? – Склонил голову вбок юноша, — а может какао?       — Потом решим… – Пробормотал художник и протянул картонный пакет врачу, — как и обещал. Это Вам, мозго-… Пьюр Ванилла, – запнулся он, вспомнив, как назвал врача перед другом.        — Ха-ха… – Смущённо посмеялся Ванилла, всё-таки взяв обернутую картину в цветастом пакете, — большое спасибо…       — Надеюсь, что Вам понравится, – сказал Шэдоу и поджал губы, встав столбом посреди кабинета.       — Я в этом уверен! – Поставил подарок на другой стол, — кстати, вчера… Я на деле действительно думал о Вашей картине, Шэдоу Милк, – схватился за шею психиатр и указал пальцем свободной руки на стену, обклеенную календарями, — да, даже место уже… Выбрал…       Шэдоу ехидно улыбнулся.       — Доктор, да Вам просто не терпелось получить от меня картину, – сказал он, — стали моим фанатом?        — После тех рисунков как не мог? – Не поняв сарказма, Ванилла хлопнул в ладоши, — вот только думаю, открыть её сейчас или после того, как перекусим… Ой, извините, присаживайтесь!        — Да-да, – послушно опустился на своё место Шэдоу, — Вы, доктор, сегодня словно совершенно другой человек, – расслабился парень и всей своей яркой мимикой показывал, что в компании психиатра ему стало комфортнее.        — Ха-ха, я разве на прошлых наших встречах не был таким? – Достал две белые кружки из шкафчика Ванилла.       — Ну-у-у, – крутил прядь волос на пальце собеседник, — Вы были прямо-таки серьёзным, — сделал небольшую паузу и перевёл взгляд со стопок на психиатра, — а потом позвонили и образ врача-мозгоправа резко испарился… Хи-хи.       — Мозгоправа? – Лавировал светловолосый, — я надеюсь, Вы не думаете, что я своих пациентов считаю за сумасшедших? – Ехидно улыбнулся врач через плечо, заливая кружки кипятком. Он вытащил один чайный пакетик и закинул его в одну из кружек.       — Мне какао! – Посреди разговора выкрикнул художник, щёлкнув пальцами.       — Угу, – и, послушав гостя, Ванилла засыпал ложку какао и поставил кружки на стол. Достав из шкафчика ту самую пачку вафель, где осталось только парочку штук, и печенья с клубничкой джемом, юноша шире открыл упаковки и положил всё чуть ли не одному Шэдоу. Сладкого на столе было достаточно, поэтому он не вытащил сахар. Художник, удивлённо дёрнув бровями, просто принял такой приём как должное. Только недавно перед ним был врач, который разгуливал в белом халате и говорил на заумном-сумасшедшем языке, а теперь просто какой-то приятный молодой человек… Как будто бы старые знакомые.       — Вы понимаете, доктор-мозгоправ, – не стесняясь уже данного прозвища, Шэдоу Милк указал вафлей в сторону Пьюр Ваниллы и гордо продолжил, — кто вот знает? Может Вы нас и наши речи сдаёте какой-нибудь тайной политической организации! У-у-у!! И это не только на консультациях! Вот сейчас передо мной, кажется, самый обычный молодой человек, – привстал юноша, — а кто знает, какие секреты он таит? А вдруг… Пьюр Ванилла… Психиатр! – Драматично «упав» на свой стул, юноша расхохотался. Ванилла, удивлённый этому всему, тоже принялся смеяться. Такого поворота событий он уж точно не ожидал! Кабинет психиатра наполнился смехом – нет, не сумасшедших. В компании за кружками чая, молодые люди обсуждали всё на свете: работу, искусство, литературу… Шэдоу рассказал о некоторых заказчиках и немного о том, в каких стилях пишет свои картины. Ванилла взаимно делился смешными ситуациями с университета или ординатуры. Казалось, что именно такие незначительные события, о которых они рассказывали друг другу, делали их ближе – никто не застал в прошлом собеседника, но словно ощущал своё присутствие в каждой истории.       — Вы хотите сказать, что без халата я выгляжу угрожающе?       — Скорее наоборот, – положил щёку на ладонь парень, — более безобидно.       — Ха-ха… Приму в счёт… – Психиатр закусил печеньем и сделал последний глоток чая. Художник продолжал наблюдать за ним, иногда переводя взгляд на свой подарок, ещё нетронутый и неразгаданный…        Пьюр Ванилла посмотрел в сторону пакета и словно прочитал в глазах Шэдоу Милка, что тот ждёт его реакции. Врач встал со своего места и поставил кружку рядом с умывальником. Он вытащил холст из картонного пакета, и приятно удивился, заметив, насколько же размер картины отличается от того листочка со скетчами.        — Ого! – Воскликнул врач, держа в обеих руках обёрнутый холст, — он больше, чем я думал!       «Он думал о моей картине!..» – Радостно промелькнула мысль у Шэдоу.       — Я не жадина, – скрестил он руки на груди, — разворачивайте уже, мы слишком долго оттягиваем!       Ванилла одобрительно кивнул и аккуратно стал рвать бумагу, пытаясь не задеть подпись художника. Постепенно оголились сначала уголки, а потом и вся картина, ударившая в самое сердце маленькими солнечными зайчиками. Это были подсолнухи, но юноша смотрел на них так, словно они не стояли у него на столе – как нечто новое и совершенно незнакомое, но такое прекрасное и необычное. Психиатр аккуратно убрал бумагу в сторону и снова взглянул на картину – он метался взглядом с одного угла в другой, с одного цветка на соседний – с лепестков на листья и в сердцевины. В этой картине всё было таким особенным, и поэтому Ванилла старался запомнить каждую деталь, мазок. Искал подпись Шэдоу, словно узнавал его другую сторону…        — И как? – Привстал собеседник, — Вам…       Он не успел договорить.       — Это самое настоящее искусство! – Повернул лицом к автору его картину врач, — Вы не представляете, как я рад! Вешать пока…        Ванилла отодвинул от себя холст и стал мерить его размер со стеной – как будет смотреться? Он уже выделил место, но думал, что подарок будет небольшим, и поэтому немного не просчитал – закрывает календари.       — Да, немного просчитал…        Шэдоу встал со своего места и подошёл к парню. Видя обклеенную стену, он затаил дыхание – неужели тут была его неудача? Казалось, что художник сделал всё идеально – подобрал цвета, обернул, расписался… Пришёл раньше нужного времени… И где-то его по-любому ждал прокол – недочёт, казалось бы, который он мог устранить с самого начала…       — Но календари и всё это на скотче держится, – пожал плечами светловолосый, — я переклею их на выходных.         — Прямо посередине?       — Да, – кивнул Ванилла, — им там будет самое место. А пока… – юноша подошёл к соседнему столу и установил холст под наклоном, чтобы тот опирался об стену, — пускай постоит так. Одно загляденье.       Психиатр затаил дыхание и замолчал. Какая-то странная улыбка заиграла на его лице… Вроде бы такая же мягкая и искренняя, но Шэдоу чувствовал печаль. Почему именно её? Может, у неё тоже было своё название, но бедный запас знаний об эмоциях и чувствах других не давал парню сказать наверняка. Он просто стоял рядом. Поглядел на свою картину, выглядящую совершенно не так, как его остальные работы, а потом снова уставился на юношу рядом – он был ярче и красивей этих подсолнухов. От Ваниллы веяло чем-то спокойным и чистым… Словно он был не рядом с Шэдоу, а жил в таком же, каким сам является, мире. Художник тоже улыбнулся от своей проделанной работы – он был более чем доволен.       Только в нос снова бил запах белых лилий. Начали течь сопли. Парень сдерживал желание чихнуть, ведь салфеток рядом не было – всё запачкает. Один громкий шмыг словно вытащил врача из его маленькой реальности.       — Вы больны? – Как-то обеспокоенно спросил Ванилла.       — Да так… – Пытался отмахнуться тот, чтобы они вместе продолжили то приятное молчание, — аллергия, ничего более…       — На что? – Вставлял вопрос за вопросом психиатр.       — На… Белые лилии.       — Белые… Точно! – Юноша взглянул на подоконник, — прошу меня простить. Я что-нибудь придумаю к нашей следующей консультации…        — Не стоит, доктор, – улыбнулся Шэдоу, одобрительно хлопнув по плечу, — кто знает, может, она испарится? Мы встретимся, и снова станем другими людьми… – Дёрнул бровями он, указывая на шоколадную рубашку с медовым галстуком, — вы – врачом-психиатром, а я – несчастным гонцом за галочкой.       Ванилла положил свою ладонь на чужую. Тоже похлопал.        В кабинете этого психиатра было странным всё: сад на подоконнике, календари, диванчик с подушкой, чай и множество сладостей. И сам врач – хозяин сей хором. Шэдоу не знал, как правильно себя вести – что «правильно» чувствовать? Рядом с Ваниллой всё обрело какие-то новые необъяснимые тона?.. Он испытывал… Нет, чувствовал себя хорошо. В редкость хорошо – так, как никогда ранее. Самой главной странностью в кабинете была искра в глазах художника, которыми он смотрел на психиатра.