Over for them

Она лежит в той же позе, как вчера и позавчера, а так нельзя лежать, потому что лицо после этого может казаться неровным. Люди на то и люди, чтобы быть идеальными и красивыми, люди симметричные, и эту симметрию надо поддерживать. Хëна остаётся лежать на левом боку в углу комнаты, свернувшись в комок и стараясь забыть о том, что её окружает. Белая комната от этого никуда не исчезает, как и Лука, нежно подползающий к ней и обнимающий её сзади. —Вставай, нуночка. Тебя нужно одеть,—ласково бормочет Лука ей на ушко, кусая мочку и вылизывая дырку для серёжек. Он принёс и их. Его отправляют к ней, чтобы он привёл её в порядок и заново научил быть айдолом, потому что сегейнов она бьёт и кусает, сколько бы её ни пытали на стуле после этих выходок. Хëна не даётся живой, и Лука тратит уйму времени, чтобы нарядить её, уговорить её выйти на сцену и спеть с ним: он целует её, ласкает, приобнимает, касается мягко-мягко. Хëна не знает, что в комнате камеры. Хëна не знает, как сильно Хеперу злится на него за его глупую любовь. Хëна не знает, что он ползает в ногах у других и выцеловывает чужие колени, чтобы его простили. Хëне и не надо знать. Он спасёт свою нуночку от страшных подробностей и откроет ротик вовремя. —Не хочу,—бурчит Хëна. —Нуна, они вытащат тебя на сцену голой,—предупреждает Лука. Она вжимается в стену. Еë тело такое красивое, Луке так хочется трогать. Если бы существовал мир, где за ними не смотрели бы сотни глаз, он бы не отлипал от её губ, он бы лежал рядом с ней вечно, он бы баловал её так, как можно было бы в том мире. У Хëны такие мягкие губы и такая же жёсткая спина, исполосованная, изрезанная, пробитая насквозь многочисленными кнутами и плетками. раньше из неё пытались выбить информацию, но потом сдались—решили попробовать заново превратить её в куклу. Не кормили и чуть не сварили заживо, пытаясь отмыть её лицо от грязи. Придурки—это её настоящий цвет кожи. —Что там сегодня?—грубо спрашивает. —Просто платье с корсетом. Ничего слишком унизительного, Хëночка. Пожалуйста-пожалуйста, ты же знаешь, как сильно тебя наказывают... Его за её проступки наказывают ещё сильнее, но он всё примет, проглотит всё, что разрешат проглотить, потому что он такой голодный, что готов жрать свои ногти вместе с мясом, но он ничего не забирает у Хëны, потому что ей нужно самой. Он немножечко откусывает от её волос, но совсем чуть-чуть, просто для того, чтобы остаться в живых, чтобы всё ещё видеть Хëну, чтобы завязывать в её роскошных волосах ленты и полировать её ноготки. Лука здесь местный идеал, и другие питомцы многое бы отдали, чтобы взять у него пару уроков: он же профи; но Хëне эти уроки не нужны. Она и без этого прекрасна, вообще-то, но не так, как нужно, не в сексуалбном плане, хотя Луке очень хочется попробовать с ней—хëна просто красивая и сильная, Хëна просто может поднять его одной левой. Могла, точнее, пока в её мышцы не вкололи тонны наркотиков, от которых она ослабла. Она теперь опирается на Луку, чтобы ходить—комедия. В анакте она носила его на руках вместе с Хëнву. Ах, Хëнву. И его тоже нет рядом, чтобы ей помочь, и она часами лежит и смотрит в эту дурацкую стену, постанывая от боли. она не видит, как на это дрочат—Луке запрещено закрывать свои красивые глаза. Он видел все виды членов, тут нет ничего особенного, и дрочку Лука тоже видел, но это же его Хëна—он знает, что люди не могут ничем владеть, но ему очень хочется. Он бы не стал надевать на неё ошейник и ограничивать её: Хëна же была Хëной, потому что была свободной, и он не думал, что после Анакта увидит её в белой комнате в куче оков и ограничителей. —Сегодня там важные гости, они хотят видеть тебя во всей красе. Во всём этом у него есть единственная отрада: сама Хëна, прекрасная и красивая, постоянно оказывается у него в руках и позволяет себя одеть, потому что сама она не в состоянии из-за слабости и внутреннего сопротивления, потому что никого кроме него к ней не подпускают: боятся, что кто-то может вступить с ней в сговор и снова поднять бунт. Любой бунт сейчас будет бесполезен: сопротивление поголовно расстреляно, повешено и размазано по стенкам правительственных тюрем для людей. Лука не был там, но видел по телевизору, что клетки там такие маленькие, что в них нужно передвигаться на коленях и с согнутой головой. Хëна бы не пережила такого унижения—Лука вот в такой клетке и живёт. Ему хорошо. Хозяин приходит и любуется им, показывает гостям. Лука любит быть красивым. Он знает, что не может сравниться с прекрасной Хëной в своей голове, от Хëны у него мурашки под коже, и ему кажется, что из его полностью стерилизованных женских органов что-то капает и течёт. Хеперу когда-то пытался что-то делать с ним в той области, чтобы лука почувствовал возбуждение и стал ещё нежнее и фрагильнее, но ничего не вышло: как бы Лука ни любил своего хозяина, он совсем не Хëночка. Хëночка приподнимается, опираясь на скованные руки, воет от боли, и её большая грудь подскакивает. Луке очень хочется потрогать, но он хорошо знает, что Хëна—не объект, это она его научила. Нет ничего особенного в её груди или вагине: они такие же, как вся Хëна, они не привлекают его больше, чем её живот, например, её нос и совсем втянувшиеся щëки. Хëну трясёт и ломает, потому что ей не дают сигарет. Он помогает ей прислониться к мягкой стене: здесь всё оббили чем-то мягким, чтобы она не расшибла голову. не на ту напали: Хëна ещё надеется сбежать и вернуть сопротивление. Лука не говорит ей, что это невозможно, потому что тоже боится, что она убьёт себя. Её всё время держат под контролем. За ней следят и днём и ночью, и ещё её хотели заставить рожать из-за хорошей генетики. Для Хëны пути назад нет, и пути вперёд тоже—для них она теперь очередное напоминание о том, что их питомцы ничего не могут сами. Лука поддакивает, раболепно целуя руки. Он в этой среде родился и вырос, он собаку съел на подчинении. Пока Хëна и Хëнву спали в Анакте, он уже крутился на съёмках в одежде и без неё, его уже трогали, снимали, вставляли в рекламы и печатали на упаковках от йогурта, с ним уже заключали контракты модельные агенства, у него уже брали интервью, как у самого послушного ребёнка в мире. Он боролся с желанием просто съесть микрофон и послушно отвечал на вопросики, как будто его желудок не переваривал сам себя. Хëночка в этот момент играла на пианино в садике. И хорошо. Она была сытой и счастливой. Хотя бы тогда. Он растирает свою дорогую нуну. У него в корзинке масла, хорошие и вкусные, чтобы к концу вечера ею было удобно перекусить. Жирные капли льются на её гладкую кожу, и Лука пальцами массирует её зажатые плечи и смятые лопатки. У него есть опыт массажа, его учили: его хозяин не молодеет, и Лука — его единственная отрада. хëна куда приятнее на ощуп: у неё нет ни чешуи, ни слизи. Масла пахнут правильно, не гнило, как всё остальное в его жизни. Она не реагирует на него. Подушечки на её голых сосках. Колени на её бëдрах. —Я тебя люблю,—обещает он. Он не знает, как это. Он клянётся хозяину, что любит его, когда его укладывают спать, он в детстве улыбался, когда его гладили по голове, и чувствовал себя любимым, если хозяин был им доволен. —Нахера? Он такой маленький в сравнении с ней. Хëна такая яркая. Хëна так далеко. Он очень хочет поцеловать её в губы. Ему очень нельзя: его губы только для хеперу. Был бы уголок без камер, он бы сделал с ней такие вещи, такие; он бы её обнял обеими руками. Такое тоже нельзя: руки нужны для того, чтобы вешаться на чужие шеи в бешеном угаре или чистить Хëночку от пыли — он может довольствоваться и этим. Интересно, как она выглядит, когда она счастлива. В смысле, он видел её радостной в детстве, но это было наивное и временное счастье, от большого незнания, тогда и Хëнву был жив. Наверное, быть счастливым во взрослом возрасте всё же возможно: у сегейнов же получается. Он бы всё отдал за её улыбку. Если отвечать на её вопрос, ничего путного не выйдет: ну, у него нет чётких причин и личной выгоды. Вот любить Хеперу выгодно: отец иногда даёт ему покушать, читает на ночь и разрешает посмотреть в экран пятнадцать минут в день. Любить клетку выгодно: он сидит там всё время, и она ему уже как родная, как Хëна почти. Любить сосать выгодно: всё равно ведь придётся. Любить Хëну—не очень, но он бы сошёл с ума в больнице между разрывами сознания, белизной, операциями на личико и бесконечными ахами Хеперу, если бы не целовал её постеры и не пытался обернуть ими ещё имевшийся тогда член. Так что вот нахера, да. Чтобы в жизни было что-то небелое и неотец. Он начинает с туфелек и чулков. Чулки чёрные, но неправильные, один чуть короче другого, они стискивают бëдра, потому что предназначены для мужчин, и Хëна дёргается: ей пережимают подачу крови. Хëне больно, но он знает, что должен продолжать. У них нет ни часа, ни суток, нет ничего: люди не могут владеть временем, люди вообще ничем владеть не могут. Человечки слишком глупенькие. Лука согласен, в общем и целом, теория не имеет минусов. Он понятия не имеет, как готовить еду и откуда берутся деньги у людей, поэтому он должен существовать только на привязи. Ему на привязи нравится: он слишком тупой, чтобы жить самостоятельно, он не может ходит, если отец не подставляет ему локоть. Ему нужны костыли, еда, забота, головоломки, шоковая терапия, боль. Он без этого жить не может, но Хëна выживала. Может, конечно, это была её дурость: всё же кончилось именно так, хотя она научилась сама жарить что-то на костре, стрелять и всё такое, ну, делать то, что людям совсем не нужно, потому что у них для всего есть хозяева; возможность подойти к ним, попросить погладить или раздвинуть ноги. А может, люди вольны сами выбирать. Им вот выбирать не приходится. Он надевает на хëнину ногу—больную, уставшую, но неестественно чистую, без мозолей—белую туфельку. Ей очень идёт. Хëна такая красивая. Он выцеловывает пальчики и пространство между ними на другой ступне, придерживая её руками. Хëна ничего ему не говорит, но смотрит с ненавистью. Он имеет право трогать: это его хëна. —Нужно, знаешь... соблазнять их, они любят, когда мы показываем, как сильно мы хотим. —Это по-шлюшьи. Я не буду. Я не шлюха. —Я так делаю. Хëна молчит. Он знает, что это был плохой контраргумент, потому что он будет. Он будет, потому что это по-шлюшьи. Он любит, когда по-шлюшьи. Это как любить сосать. —Нуна, так будет... Не так больно. —Если они меня трахнут, я перережу тебе глотку на глазах у всех твоих фанатов. —Хорошо,—легко соглашается он. Если Хëночка перережет ему глоточку, он будет совсем не против. Он будет даже за: если выбирать, где умирать—на жëсткой постели без доступа к кислороду или в жëстких руках Хëночки, конечно, он выберет второе, а без неё его точно ждёт первое: его продолжают накачивать всем подряд и подкручивать изнутри, хотя больше половины его органов уже не работают. При рождении (появлении из пробирки, если быть чуть точнее) не работала всего четверть. Сколько человеческий организм может существовать без обеих почек? Меньше, чем без нуны. Но они её не трахнут—только потрогают, может, позасовывают щупальца. Они не смогут поделить её, её боятся испортить, потому что когда она закончится, её придётся усыпить, а им очень нравится её красивый голосок. Она не привыкла к множеству гормональных изменений, может не пережить. Для секса есть стоящие подешевле. Луку имеет элита. Хëну—правительство. Если бы им велели присегейно сражаться друг с другом, Лука бы попросил отца поесть пирожных, чтобы тот просто убил его. Почему-то хозяин думает, что он готов умолять о возможности потрогать Хëну на публике, но Лука даже не знает, как её надо будет трогать. Хëночка уже заметила, что он предназначен для того, чтобы в него вставляли, а не для обратного процесса, но ей нечего вставлять, и ему тоже. это будет глупо, глупо и смешно. И хëне будет страшно. Ог не хочет, чтобы нуна боялась. Для мыслей о сексе у него есть тот гипотетический мир без камер, вряд ли существующий в какой-то из вселенных. Может, там бы ему оставили член, и тогда он мог бы сделать Хëне хорошо. От секса бывает хорошо, он знает, иначе его бы не имели. Там он бы сделал Хëну счастливой. Если бы в его руках было что-то, кроме чужих половых органов, он бы сделал Хëну счастливой. Хотя, наверное, думать о сексе как о форме любви это по-сегейнски, Лука так не хочет, им бы не был нужен никакой секс, если бы они просто были друг у друга. Если бы в том мире не было Анакта с камнями, Хëнву был бы жив. Если бы не было хозяина (мысль жуткая—Луку бросает в жар), он бы не потрогал Хëну за грудь без её разрешения. Он думал, это для тех, кто любит друг друга. Он не знал, что кому-то не нравится. —Ты такая восхитительная. Это правда. Он гладит её по коленям, надевая вторую туфельку. Белья, конечно, нет; у них обоих нет, и Хëна об этом знает. Это гадко для неё и максимально естественно для Луки. Последний раз он носил трусики в три года. Ему нечего прятать, потому что его отфотографировали и отсканировали со всех сторон ещё при рождении. Тëмные ноги Хëны в тëмных чулках выглядят умопомрачительно сильно и внушительно. Хëна высокая и длинная. Лука смотрел бы вечно. У неё всё ещё голый верх, Лука шуршит платьем, на удивление чистым и беленьким. Нуна теперь тоже живёт в чистоте, а не в хлеву: комнату два раза в сутки вымывают с пола до потолка вместе с ней. У неё нет никакой возможности прикрыться, потому что связано у неё обычно абсолютно всё. Она уже в каком-то апатичном принятии: она сидит здесь больше месяца, и ничего не меняется. Лука приходит с одеждой раз в двое суток. Еда спускается с неба, вода тоже—в миске. Он знает, как хëне тяжело, и сочувственно льнëт к ней. Хëна разрешает ему из чистой безысходности: знает, что никто и никогда больше не прикоснётся к ней с такой нежностью. Хëнву мëртв, и за ним мертвы все члены сопротивления. —Не веди меня на сцену,—тихо просит она. —Я не могу. У него сердце кровью обливается, а этой крови и так не хватает: она вытекает из проколотых насквозь сосудов, чтобы посочувствовать Хëне. Это секундная слабость, Хëна вынесет всё на своих плечах. Лука не в курсе, на чëм она до сих пор держится: Хëна ведь умная, должна понимать, что сопротивления больше нет; но он не против этого глупого оптимизма, потому что он держит Хëну живой. У Луки после её смерти останется только проклятая белизна. Он не может представить себе её смерть, хотя видит её в дневных кошмарах. Ночью ему ничего не снится: мозг давно атрофирован, как клитор. —Если ты не выйдешь, они тебя усыпят,—бормочет Лука, начиная расчëсывать её волосы. Она всё время лежит в одном положении, поэтому колтуны есть только на левой стороне. У Хëны волосы густые, стекловидные, не очень мягкие. Менее пышные, чем у Луки, но куда длиннее и прочнее. Лука чешет быстро: они заговорились, и им надо на сцену, гости очень, очень не любят ждать, ему очень, очень достанется дома. Но дома нестрашно, дома не надо смотреть на мучающуюся Хëну. В зеркалах только он и отец. Иногда, когда он очень наглеет, в мыслях он называет его папой. У Хëны папы нет: её хозяин давно от неё отказался. Может, к лучшему. С другой стороны, его отец его защищает. Закрывает своими руками, когда он слишком устаёт, совершенствует, подпиливает там и здесь, наказывает. Лука любит чувствовать себя нужным и хоть сколько-нибудь значимым, поэтому любит папу. Отец тоже его любит: он сам сказал. Всё это не так важно, когда рядом Хëна. Прямо перед его глазами. Он так долго об этом мечтал—а потом пришлось вспомнить, что у сегейнов нет сердец, потому что их жизнь зависит от температуры, а не от биения глупой мышцы. Всем от Хëны только смешно. Она разворачивается, слабо двигая коленками, чтобы он смог натянуть на неё платье. Надо утягивать талию корсетом: у Хëны не исчезают мышцы, и она выглядит недостаточно хрупкой для того, чтобы подходить под стандарты здешней красоты. Нужно выделить грудь и спрятать пресс под ткань. Нужно перетянуть Хëну лентами, со всех сторон, чтобы они оба были похожи на подарок. Лука профи. Он умеет. Он умеет, он умеет: он красится в гримëрках сам, чтобы подъедать пудру и стены, он крутит задницей, расстëгивает лишнюю пуговицу, держит свой вес на нижней отметке, облизывает микрофон, водит по нему всей кистью, ненавязчиво надрачивая и легонько встряхивая плечами. Он делает вид, что вытирает пот, хотя с детства не способен банально его выделять. Трётся об углы стула и столов. Отец воспитал из него э́то вот—вот поэтому он и любит, когда по-шлюшьи. Вокруг талии Хëны ложится широкая белая лента из атласа, и он тянет за оба конца, чуть не падая навзничь. Нужно туже, туже, пока не выпадут глаза—когда он был по-детски пухлым, его вязали так, что он еле ползал по сцене из-за нарушенного кровотока и просыпался в больнице под постерами. Бантик так красиво выделяет её фигуру. Она прекрасная сама по себе—жаль, что они этого не понимают. —Я не хочу. Лука знает, о чëм она. Никто не хочет пистолет в вагину. —Тогда заигрывай с теми, у кого поменьше, —Лука пожимает плечами: для него это дважды два.—Нужно показать им, что ты их не стесняешься. Хëна глотает слюну и почему-то кивает. —Когда поëшь, смотришь им в глаза, ну, если они есть,—уточняет.—Если нет, лучше прямо на половые органы. Нужно сохранять одежду в чистоте. Научишься этому, и они тебя тоже... полюбят. Они тебя считают... забавной. Она всхлипывает. Ей страшно. Лука понимает её, никак не осуждает. С ним можно быть собой. —Хорошо. Только... в этот раз,—соглашается она. Они её довели до такого невыносимого унижения, они столько всего в неё уже засунули, она уже не может: Лука знает, что она умрёт раньше него, если только их не поставят друг против друга—тогда Лука просто подпрыгнет под пистолет и счастливо сдохнет за свою Хëну. Он бы сделал всё за Хëну, но ему нельзя. Им обоим нельзя. Никому ничего нельзя. Людям ничего нельзя. —Пойдём, нуна. Пора.