Часть 1

Солнце неумолимо клонится к закату, а вместе с ним к своему закату клонится абсолютно всё, чем был наполнен сегодняшний день. Солнце, изрезанное очертаниями высоток и панельных зданий огромного Токио, телевизионных башен и путающихся между ними клубками проводов, кораблей, режущих носами морской воздух и солёную воду, и мостов, оживлённых сотнями мигающих фар, садится за горизонт, окрашивая серый город в золотистые и розовые краски, будто пытаясь спрятаться от чего-то. От темноты? От ночи и того, что она порождает? От мёртвой и бледной луны? Ночь страшна, темнота пугает воображение, рождая в нём пульсирующий ужас, а матовый свет звёзд умело помогает дорисовывать то, что скрывает в своём чреве непроглядная тьма. Город засыпает, свет гаснет, а вместе с ним засыпают и его жители, те, что вдоволь насладились солнечным светом за день. Зато просыпаются иные. Ночью просыпаются, впитывая в свои души неестественный белый свет, те, кому этот свет сойдёт за радость. Злодеи, вампиры и оборотни, призраки, иные городские легенды и провинциальные сказания, герои страшных историй, рассказываемых у костра, и персонажи фильмов ужасов. Ночь по сути своей безлика, безлико и её светило, и мириады звёзд, и покров темени, ложащийся на бетонные плечи зданий. Лицо истинного ужаса, лица ночных кошмаров и дьяволов, лицо самого страха — всего лишь плод бурной фантазии человечества, издавна пытающегося очеловечить всё вокруг себя, дать имя и назначение, лишь плод его безуспешной надежды разгадать тот необъяснимый секрет, коим пропитана ночная мгла, лишь несчастная попытка поставить людскому естеству ещё один ненужный предел в виде световой сферы — солнца, клонящегося к закату. Тьма необъяснима, но вовсе не страшна. Потухшие улицы не скрывают собой дьяволов. Погасшие фонари не прячут в своей тени призраков и убийц. Пустые мосты — не обиталище страха, потому что весь страх — в людских головах, и больше нигде, там, где ему и самое место. Страх темноты — лишь выдумка, иллюзия, пустой бестелесный фантом. Ночь по сути своей не страшна. Страшен день и всё то, что он несёт собой, страшен солнечный тёплый свет, страшны те, кто способен выжить под ним. Солнце неумолимо клонится к закату. В городе наступает тишина, ею пропитываются высотки, мосты, телевышки, панельные и частные дома. Дом семейства Мидория тоже молчит, будучи совершенно пустым, медленно наполняясь аурой сумерек и предвечерним прохладным воздухом. Ещё немного и день умрёт, уступив место своей единокровной сестре с длинными чёрными локонами, за которыми не видно даже белизны её лица. В доме, в каждой его комнате, на каждой ступеньке и у каждого окна, царит безмолвная и, казалось бы, победившая в невидимой борьбе тишина. Но долго ли продлится её торжество? Вовсе нет. Её, как пуля, выпущенная в тире, воздушный шарик, резко разрывает дверной хлопок и звук быстрых тяжёлых шагов — ударов подошв о деревянный паркет. Мальчик, лет десяти-двенадцати, с блондинистыми торчащими во все стороны волосами и одетый в довольно дорогой чёрный костюм, на фоне которого новая белая рубашка кажется совсем белоснежной, быстро входит в здание но, не дойдя ни до кухни, ни до лестницы, ведущей на второй этаж, ни до гостиной, останавливается почти в конце коридора, будто забыв, куда и зачем он шёл, и понуро опускает лицо вниз, не найдя ничего интересного, на чём можно было бы задержать воспалённый взгляд хотя бы на долю минуты. Сразу же за ним входная дверь снова открывается, правда, в этот раз без нервного хлопка, и в свой дом входит ещё один мальчишка примерно его возраста с непослушными кучерявыми волосами и также в костюме. Он медленно, но уверенно и пружинисто, идёт в сторону лестницы, даже не взглянув на одноклассника, который взаимно не обращает на прошедшего никакого внимания. Изуку собирается подняться по лестнице, но замирает уже на первой ступеньке и, ухватившись за перила, оборачивается назад, в очередной раз поражаясь увиденному. Ему очень непривычно видеть своего друга детства в таком состоянии. Дверь вновь распахивается в третий и уже последний раз, впустив в тёмный коридор последний уходящий луч. Вошедшая в неё невысокая слегка полноватая женщина неловко приваливается к дверному косяку. Ни одна лампочка в доме в данный момент не горит, поэтому ей приходится щурить свои нефритовые глаза, чтобы разглядеть силуэты парней, но в этом есть и небольшой плюс — ни Изуку, ни Кацуки не заметят, что над её нижними веками снова набухла влага, которую она сдерживала всю дорогу с кладбища. В неизвестно какой раз за день утерев лицо рукавом блузки из тёмно-синего шёлка, Инко щёлкает выключателем, и коридор от самого порога до лестницы озаряется электрическим светом.  — Мальчики, вы, наверное, устали за день, — неловко начинает Мидория, чтобы избавиться от гнетущей тишины, особенно сильно рвущей душу после сегодняшних событий. — Хотите поужинать? Или попить чаю? Вслух ей отвечает лишь тишина и безмолвно сын, отрицательно закивавший головой. Он ничуть не меньше своей матери поражён произошедшим, может быть, даже больше её, ведь ребёнку, никогда в своей жизни не столкнувшемуся до этого с таким понятием, как смерть, вдвойне тяжело посещать похороны, особенно, если это похороны людей, которых он столько лет знал лично. Но если рассуждать в таком ключе, то каково же сейчас Кацуки? Сердце Инко сжимается до ноющей боли при одной только мысли об этом.  — Я уже подала документы и заявление в органы опеки, так что ты можешь уже сегодня оставаться у нас, — тихо проговаривает Мидория, приближаясь к новому подопечному. Она больше всего на свете хотела бы сейчас обнять его, но за последние дни уже усвоила и взяла на заметку, что он не одобряет подобное проявление чувств и эмоций, поэтому просто осторожно кладёт ладонь на его плечо, легонько сжимая пальцы. — Но, если хочешь ещё немного побыть дома — иди, а позже вернёшься. Но только не вздумай ночевать там один. Хорошо? Бакуго, не отрывая глаз от пола, только дёрганным движением стряхивает чужую ладонь со своего плеча.  — Не указывай мне, что делать, — грубо шепчет блондин. — Ты мне не мать.  — Кацуки, послушай, — женщина, вздохнув, медленно опускается перед ним на колени, пытаясь говорить как можно спокойнее и увереннее и заглядывает прямо в его глаза, до безобразия похожие на глаза его погибшей матери, надеясь, что он не рассмотрит скрытые слёзы в её собственных. — Знаю, тебе сейчас кажется, что никто не в состоянии понять твоей боли и скорби, но это вовсе не так. Такое в жизни случается. Люди умирают, оставляя своих родственников и друзей одинокими, оставляя лишь боль и пустоту, но ты не должен им поддаваться. Ты должен собрать все силы и жить дальше. Твои родители этого бы хотели.  — Хотели? — сквозь зубы цедит парень, как-то нервно сжимая кулаки до боли впивающихся в ладони ногтей. — Они в гробах валяются. Кому какая разница, чего бы они хотели?  — Они всегда будут с нами. Жить в твоём сердце и наблюдать за тобой… — растеряв всю уверенность, пытается успокоить его Мидория, поражённая его словами, но замолкает, поймав жёсткий вспыхнувший алым взгляд.  — Жить? Наблюдать? — без какой-либо весёлости усмехается блондин, обнажив ровные белые зубы с выделяющимися клыками. Инко от этой усмешки будто пронзает пулей, резко обдаёт холодом, словно температура в доме резко понижается до минусовой отметки. — Не будут. Они мертвы, оба. Злодей убил их четыре дня назад. Сегодня их похоронили. И всё. Баста.  — Они будут живы, пока ты помнишь о них.  — Какой же бред… — устало бросает Бакуго, уже разворачиваясь в сторону двери.  — Кацуки, постой! — всё ещё сидя на полу, кажущемся ей сейчас обжигающе ледяным, Инко хватает его за руку в бесполезной попытке удержать. Хватка получается совсем слабой, ведь её ладонь ощутимо дрожит, а зелёные глаза уже не могут сдержать давящий поток горячих и солёных слёз. — Я понимаю, что тебе сейчас больно и тяжело, но, прошу, прими мою помощь, не отказывайся. Я поклялась Мицуки заботиться о тебе.  — Отвали! — пронзительно кричит он, грубо отталкивая её ладонь от себя. Ни Инко, ни Изуку не решаются что-либо ответить ему, ведь оба впервые за четыре дня видят в вечно сощуренных в надменности глазах настоящую, истинную боль, готовую, наконец-то, выплеснуться за края измученной последними событиями детской души. — Не смей меня трогать! Не смей мне указывать! Ты и ты, — Кацуки указывает пальцем сначала на старшую Мидорию, затем на младшего, — вы мне никто. И плевать мне, что вы там, в больнице, обещали матери. Я никого ни о чём не просил! Бакуго будто собирается ещё что-то сказать, но на полувыдохе закрывает рот, срывается и, дёрнув дверь, выбегает на улицу, где уже совсем потемнело. Инко, безуспешно зовущая его по имени, тут же оказывается на крыльце, где её останавливает сын, намного более лучше понявший вспышку бывшего друга.  — Не нужно, — тихо проговаривает Изуку, сильнее сжимая между пальцами край шёлковой блузки. — Ему сейчас нужно совсем не это. Инко беспомощно смотрит на удаляющуюся спину, прекрасно понимая, что сейчас не в состоянии что-либо сделать или сказать. Чёрт, ну, а что можно сказать ребёнку, только что оставшемуся сиротой? Она не в состоянии дать нужные слова утешения, и от этого осознания на душе становится особенно погано и горько, будто она совершает подлое и нечестное предательство. В голове, будто застрявшим эхом, не способным найти выход на свободу, всё ещё метается голос подруги. Её образ, чёткое и осознанное воспоминание о ней. Её твёрдый, но уже ослабевший, голос, даже не дрогнувший. Выражение её лица, уставшее и спокойное, когда санитары перевозили её в операционную, откуда — они обе уже точно это знали — ей не выехать живой. Холод её руки, накрепко сжимающей в мертвенной хватке пальцы Мидории. Кто бы мог подумать, что здесь, в Токио, в обиталище героев и родном городе Всемогущего, посреди бела дня может произойти подобное? Инко прижимает ладони к лицу, опираясь о дверной косяк и уже не сдерживая рыданий. Изуку тут же обнимает мать, легонько поглаживая пальцами её спину, чувствуя лбом мокроту слёз на материнском подбородке и слыша её тяжёлое, будто ограниченное чем-то, дыхание. «Мицуки, смогу ли я исполнить своё обещание?» *** Кацуки бежит, чувствуя, как классические туфли и неудобный пиджак противно натирают кожу в разных частях, как вечерний ветер обдувает горящее жаром лицо, как гадко ноет в груди при каждом быстром шаге, неумолимо приближающем его к заветной цели — к обыкновенному двухэтажному дому, где он прожил всю жизнь со своей семьёй, но который отныне навек останется тихим и молчащим, с погасшим светом и зашторенными окнами, некошеным газоном и клеймом смерти, пришедшей сюда так внезапно. Мальчик менее чем за десяток секунд минует внутренний двор и оказывается у входной двери, как оказалось, запертой. Он прекрасно знает, что ключ лежит под ковриком, но вместо этого всё равно ударяет по дверному замку своей причудой, ощущая привычное горячее жжение в ладони и боль от полопавшихся мозолей и видя небольшую, но яркую, вспышку, сопровождаемую привычным хлопком. Причуда, как всегда, срабатывает безотказно, погнув дверную ручку, вогнав замок в толщу обожжённой дымящейся древесины. Он с замиранием сердца входит внутрь. Дом встречает его пустотой и тишиной, которые отныне будут здесь постоянными гостями, которых, как ни старайся, выгнать уже не получится. Мёртвыми призраками повсюду выделяются бугорки белого брезента, которым накрыта вся мебель, абсорбирующего лунный свет, отчего складывается впечатление, что в комнатах присутствуют погасшие источники света, потухшие, но продолжающие отдавать свои последние остатки пустой атмосфере. Бакуго медленно и опасливо входит в гостиную, будто ожидая увидеть там мать и отца. Будто мальчик надеется, что всё произошедшее — дурной сон или приступ неожиданной развившейся шизофрении, и, вот, он сейчас войдёт и удивиться: все живы, никто не пострадал, его семья снова полная. Вот сейчас мать без всяких приветствий начнёт орать и ругаться за поздний приход домой, отчего отец, читающий в кресле газету, непроизвольно вожмётся в спинку. Потом она подойдёт к сыну, даст для верности подзатыльник и потащит его на кухню ужинать, где они в очередной раз продолжат свою словесную перепалку, потому что Бакуго-младший в жизни не молча не стерпит ни один подзатыльник. А после разозлённый Кацуки как всегда пошагает в свою комнату. Однако ничего из этого не произойдёт сейчас, ведь гостиная абсолютно пуста, за исключением одного незваного белокурого гостя. Нет, всё это не иллюзия и не сумасшествие. Всё реально. Такое, действительно, бывает в жизни — злодеи нападают на гражданских, мирно спешащих на свои работы, ранят их, убивают и при этом не задумываются, сколько боли и страданий они причиняют этим кому-то. Да и не только злодеи… Люди зачастую совершенно не задумываются о своих действиях, стремясь достичь только лишь своего собственного блага, пешком переступая через не трогающие лично их последствия. Миром правит эгоизм, увы. Бакуго едва решается оторвать взгляд от пола, застеленного белой клеёнкой, и натыкается им на каминную полку, уставленную живыми цветами, уже полностью завявшими букетами и букетами новыми, свежими, с ещё живыми и нежными лепестками. Но центром неровно построенной композиции служит совершенно другой предмет. Фотография. На ней изображено новоиспечённое семейство Бакуго сразу же после венчания. Мицуки в праздничной белой юкате, расшитой пастельными крупными цветами, и с зачёсанными назад и аккуратно уложенными волосами, держит за руку отца и лучезарно улыбается. Кацуки никогда не видел её с такой причёской и такой улыбкой, как и не видел до сего момента этого фото. Видимо, его выбрала Мидория перед походом на кладбище. Когда-то эта фотография, очевидно, дарила его родителям приятную ностальгию и светлые воспоминания, но теперь она обрамлена в чёрную рамку и ничего светлого и приятного собой не несёт. Только лишнее напоминание о том, что изображённые на ней люди уже умерли, исчезли, как фантом утреннего тумана, и погасли, как зажжённая на ветру спичка. Кацуки резко хватает рамку и со всей силы ударяет об угол полки. Стекло моментально разлетается на тысячи мелких брызг, царапая сухую из-за постоянного использования причуды ладонь, а на самом фото появляется крупная вмятина прямо на лицах изображённых. Но этого парню мало. О не успокаивается, пока все цветы не оказываются растоптанными и изорванными под его ногами, пока голос не сорвётся от крика, пока все костяшки рук не окажутся сбитыми в кровь и пока его не свалит сонливая и тяжёлая, как чёрный свинец, усталость. Тогда он плетётся в свою комнату, побоявшись даже хлопнуть дверью, чтобы не спугнуть густую повисшую тишину.  — Где ты был в тот день? — хрипло спрашивает мальчик, наткнувшийся взглядом на висящий на стене плакат Символа Мира. — Я спрашиваю, где ты шлялся четыре дня назад?! Где ты был, когда твоя помощь была так нужна?! Всемогущий! Герой! Герой, который спасёт всех, да?! Какого чёрта тогда всё это произошло?! Он сдирает плакат, смяв, разорвав его в клочья и в довершение взорвав его причудой. Такое, действительно, бывает — герои могут не прийти на помощь, могут не спасти жизни гражданских, могут не быть героями в тот или иной момент и для определённых личностей, могут позволить подобному случиться, а позже назвать это несчастным случаем, простым невезением, что их не оказалось рядом вовремя. Миром правит невезение, увы. Кацуки, чувствуя гнетущую усталость, заваливается на кровать прямо в одежде и обуви, ещё перепачканной кладбищенской липой землёй, которая ещё никогда не казалась ему настолько твёрдой, неудобной и скрипучей, и уставляется в потолок, пытаясь собраться с мыслями. Ещё неделю назад у него была полная семья, а сегодня он сирота. Ещё неделю назад, заходя в класс, он видел в глазах одноклассников страх и уважение, а теперь там будет только жалость. Ещё неделю назад отец смотрел по телевизору воскресные программы и новости, а сегодня он мёртв. Ещё неделю назад мамка ежечасно сверлила ему мозг, а сегодня она в гробу. И мозг ему уже никто не посверлит. И почему Бакуго сейчас так жалеет об этом? Ещё неделю назад он непоколебимо верил в героев, думал, что они идеальные и сильные, настоящие мощные опоры для всего мира, а сегодня он уже не знает, во что ему верить и что думать. Ушную раковину неожиданно что-то щекочет, и пальцы на инстинкте переметаются в место дискомфорта, нащупав там крупную каплю и мокрую дорожку, тянущуюся вверх по скуле до самого глаза. Мальчик сначала не верит своему ощущению, пока вторую щёку также не опаляет горячая влага. Кацуки удивлённо смотрит мутными глазами на мокрые пальцы, поначалу желая отвесить себе пару крепких пощёчин, но будто бы не находит в себе сил сделать это. Перевернувшись на бок, сжимаясь в клубок от прозяблого холода и грузом давящего одиночества, Бакуго отсутствующе смотрит в окно на черное, словно сама бездна, небо без звёзд. Как же всё может измениться. Ещё неделю назад он думал, что вовсе не умеет плакать, но сегодня, сейчас, просто не может сдержать слёз, всё вытекающих из его глаз.