Часть 1

В одной из ячеек Слепянской пятиэтажки ложатся спать. Тускло светится настольная лампа, ползет по бежевым обоям простой растительный узор. С кухни слабо тянет чаем и холодной водой: форточка там открыта, и в нее лезет, щемится промозглая зима. Тикают часы, и ночь с каждым сухим щелчком становится глубже, тише, опаснее. — Это о-о-очень старая сказка, — говорит мама, протягивая "о" через комнату, как рождественскую гирлянду. — Старше дедушки? — недоверчиво уточняет Анеля. Из-под одеяла мир за окнами кажется ей таинственно чужим, а будущее громадным, как крона дуба, когда лежишь под ним в сердцевине лета, утопая в траве, и смотришь на лохматое шевеление веток. — Старше, чем наш город, — смеется мама. Волосы у нее заплетены в две тугие косы, они темными канатами спускаются вниз, в молчаливый сумрак подковатья. Где-то там в одиночестве противостоит чудищам Анелин белый плюшевый кролик. За окном шумит ветер, поскрипывает ветвями деревьев, в его невесомое тело иглами входит влага, сыплющаяся с неба. Скоро Рождество: мокрое и скользкое, ветреное и мрачное, совсем не такое, как на открытках. Лучше. — В наш город, ты знаешь, часто заходит ветер, — мама смотрит в окно, будто в лицо кому-то невидимому, и Анеле кажется, что ее глаза становятся больше, что бархатной тьмой закручивается радужка. — Бродит по улицам, гремит колокольчиками у дверей кафе, играя, срывает с прохожих шапки. Он стар, как мир, и молод, как осиновый листок по весне. Звуки маминого голоса напевны — и Анеле хочется спать, покачиваясь в них, как в лодке под безоблачным небом июля. — Прошлого у ветра так много, что оно похоже на огромный темный чердак. Можно бесконечно перебирать то одно, то другое — вот шляпа, вот скатерть, сорванная с веревки сентябрьским утром лет двести назад, а вот чей-то последний вздох, пойманный случайно над полем великой брани, — но нужного не найти. Оно прячется за старыми ящиками, в углах, остается в темноте, смотрит и шуршит мышами, не давая забыть о нем, но отказываясь находиться. Ветер не помнит, что нужнее всего. Но чувствует, что оно есть где-то. И ищет. Ночь за ночью он гуляет по городам и деревням, садится на крыши домов, щелкает по носу нерадивый флюгер на городской ратуше. Тот просыпается, скрипя от испуга, и берётся за поиски вместе со своим господином. Анеля зевает. На деревьях за окнами сиротливо, как рваное тряпье, покачиваются гирлянды, их синие и красные брызги акварельными пятнами растекаются за занавесками. Фонари тужатся светом, но бесполезно — ночь темнее некуда. Ветер дышит, как большой зверь: фух-х-х... — и Анеле кажется, что она видит за окном его блестящий прищуренный глаз. Или это звезда поблескивает в щели меж занавесок? — Он друг запоздавших прохожих и бродяг, — продолжает мама. Ее белая рука оберегом лежит на Анелином одеяле. — Задерживается рядом с ними, и те плотнее натягивают пальто — на ветру холодно. Иногда он тихонько стучит в окна... Слышишь? Вдруг здесь, у нас, спряталось то, что ему нужно? Анеля сонно оглядывается. — Фафа?.. — несмело предполагает она. Мама искоса взглядывает на черную плюшевую сову в углу. — О, она ему нравится. Но нет. Сколько раз он трепал ее по голове, когда ты несла ее к бабушке, но ни разу не попросил поиграть. — Тогда что? — хмурится Анеля. Что может быть нужнее, чем Фафа? — Не знаю, — мама проводит ладонью по Анелиному лбу, приглаживая взбитые волосы. — Знаю только, что часто, промчась по нашему двору и вспугнув стайку перелетных пакетов, ветер скатывается к реке, набрав в рукава листьев. Знаешь, под водой ведь нет ветра. Под Анелиными веками развёртывается клубок улиц. Поблескивая темными витринами, щерясь накрепко запертыми дверями магазинов и кафе, торговых центров и больниц, подъездов, подъездов, подъездов, улицы Анелиного города ползут по берегам реки, и хмуро нависает над водой угловатость хрущевок. Пока люди спят в глубинах домов, за крепко запертыми дверями и окнами, ветер гуляет один. Вынырнув из Анелиного двора, он спускается к воде, на его волосах оседает дождь, и он отряхивается, как большая собака, рассыпая брызги и жалея, что не может набрать в себя столько воды, чтобы как-нибудь незаметно — случайно — стать ее частью. — Под водой тихо, так тихо, будто кто-то молчит, — шепчет мамин голос откуда-то с той стороны мира, где в окно заглядывает черный глаз, блестящий альфой созвездия Лиры. — Ветер бессильно царапает блестящую поверхность реки. И пытается заглянуть вглубь: что там, в илистой темноте? Кто смотрит на него со дна? Когда поднимется из воды эта позабытая сила? Анеля спит в одеяльном коконе и видит сны про бескрайнее заоконье, где что-то шуршит и бродит, не зная сна. Ветер садится у воды, некогда белый плащ плюхается в предрождественскую грязь. Река обезуточена — все легкокрылые шпионы ветра спят или страдают несварением, перекормленные хлебом. В руках у ветра стаканчик с кофе из ближайшей кофейни (девушка-бариста дружелюбно предложила ему десерт и полотенце, но он махнул рукой, улыбнулся: "Тороплюсь, меня ждут", — и вышел, а дверь, проскрипев, хлопнула на ветру). Вода пенится под ударами капель, чернеет, неохотно отражая редкое золото огней. Там, под покровом ила, лежит забытое и из глубин смотрит на звезды.