Часть 1

снег скрипит под подошвой армейских ботинок, забирается к подкладке и тает, смачивая ступни. метели нет, но высокие сугробы испытывают на прочность. холод застывает меж челюстей, только она продолжает упрямо нести шарф в руке. беспроглядный белёсый лабиринт молчит, пока микаса шагает под его внимательным взором. маленькая тёмная фигура в белоснежном мареве с алой вязью и кровью на щеках. она не кричит «ау», не оглядывается по сторонам, только идёт прямо, оставляя за собой копчёные следы и гарь. микаса принюхивается в поисках похожего смрада, но звучащего острее, плотнее. так пахнет эрен и его вытоптанная свобода. он заплутал в лесу, и теперь её очередь его искать. в голове продолжают стучать боль и его слова: раба, раба, раба, ненавижу рабов. он противоречит сам себе. микаса наконец мыслит критически. — чтобы обрести свою свободу, я лишу свободы весь мир, но не трону вашей. выходит, всё-таки она у неё была. воля микасы тянет её по снегу, координатой ведёт сквозь ледяной лес. этот несущийся впереди всех мальчишка замёрз, вероятно, чудовищно, но продолжает идти в самую чащу, не ожидая спасения. эрен не думает, — или не хочет думать — что кто-то придёт его спасти. — как много людей погибло… для того, чтобы вернуть меня? чтобы он больше не плакал, микаса пойдёт за ним в одиночку. минуты сливаются в часы, часы — в дни, дни — в месяцы и те — в годы. но шаги не умаляются, всё такие же уверенные, непоколебимые, а снег всё хрустит, хрустит и хрустит. эрен спит, подперев одинокое дерево, совсем как то, что росло в шиганшине и почти не дышит. — холодно? — спрашивает микаса вместо приветствия, стряхивая с тёмной макушки снег. едва-едва, и мальчик заледенел бы нерушимым кристаллом, зарывшись в могильный снег. — так теплее? она наматывает шарф куда аккуратнее его манеры, кутает эрена до носа, и дышит на замёрзшие ладони. — микаса… у тебя, кажется, волосы длиннее стали… — да, прошло много времени. — сколько она искала? год, два, десять? — у тебя тоже. — зачем ты пришла? — эрен не смотрит в глаза. в его собственных больше нет ни гнева, ни жизни, только закостенелые слёзы. и всё. микаса улыбается, накрывая крупную ладонь мозолистыми пальцами, вытягивает эрена из снежного плена и тепло кивает: — пошли домой.