Часть 1

Я никогда не обращала на тебя внимания с самого начала. В девятом классе к нам перевели нового ученика. Это был ты, верно подмечено. Едва бросила на тебя оценивающий взгляд, и мне этого оказалось достаточно, чтобы сложилось первое впечатление. Щуплый мальчишка чуть выше меня ростом. Голубоглазый, да к тому ещё и блондин. — Натуральный, а, может, и нет, — хохотнули двоечники на «Камчатке». Отовсюду послышались восхищённые девичьи вздохи, на что я лишь закатила глаза. Может, ты меня и раздражал, но, в общем, я относилась к тебе нейтрально. Даже можно сказать «толерантно». Но не в том смысле, о котором ты, вероятнее всего, подумал. Надо упомянуть, что наш библиотекарь, мужчина довольно пожилого возраста, всегда осуждал толерантность и отделял еë от других терминов. — Быть толерантным — не значит быть хорошим, да и это не так красочно, как вам описывают, — на этих словах он всегда поднимал указательный палец вверх. — Толерантность можно в некоторой степени назвать игнорированием. Что человек есть, что нет. И плевать, какой он, хоть голубой. И не важно, в прямом или переносном значении. Но ни моë мнение, ни подколки одноклассников не задевали твоë непоколебимое эго. Так и хотелось сбить всю твою спесь, но ты лишь улыбался. Как обычно, слегка высокомерно. Помню, как в первый день, когда я шла домой, ты всë время следовал за мной по пятам. — Может, хватит меня преследовать? — разозлëнно оборачиваюсь и сталкиваюсь с твоим надменным взглядом. — Не обольщайся, я живу неподалеку. И, надеюсь, не к сожалению. — Посмотрим ещё. Мы идём вместе подозрительно долго, и удивлённо сталкиваемся взглядами, а наши руки соприкасаются в попытке открыть одну и ту же дверную ручку. Проклинаю судьбу за еë ни черта не смешные шутки. Вот только не надо говорить, что я живу с этим выскочкой в одном доме! — Какой этаж? — лукавым взглядом проходишься по моему лицу. — А? — не понимаю, чего ты от меня хочешь. Говори попроще! — На каком этаже живёшь? — вижу, ты уже считаешь меня недалёкой. Ну и пусть. Я покажу тебе, где раки зимуют. Просто чуть позже. — Шестой. А ты? — Седьмой, — как-то безразлично. Знаешь, мне тоже плевать. Но не на тот факт, что ты даже не пропустил меня. Фу, как некультурно. Слышу твои отдаляющиеся шаги, и потихоньку в груди появляется обжигающее чувство. В глубине души ты меня бесишь. На следующий день ты начинаешь раздражать ещё больше. Мало того, что «красавчик», так ещё и отличник. Тоже мне! У меня тоже есть похвальный лист за прошлый год. Правда, некоторые оценки были на грани четвёрок, ну да ладно. Зато ты у нас на каждом уроке блистаешь своим умом. Ну и отлично. Меньше внимания ко мне. На каждой перемене твою парту окружают практически все, кроме меня и нашей тихони, имя которого — одна из семи тайн школы. Оно не скрывается, просто его уже давно никто не называл. Пока мне предоставился отличный шанс, я ускользаю с булочкой и с моим любимым персиковым соком на крышу. Вообще, тут нельзя находиться, но старый сторож не шибко за этим следит, да и я вниз не бросаюсь. Люблю наблюдать за другими людьми, не подозревающими о том, что за ними следят. Смотрю на них свысока, но не так, как это делаешь ты — раздражающе и прямолинейно, а скрытно и трепетно, словно боясь спугнуть момент. Спокойствие длилось ровно неделю, а на восьмой день, когда я беззаботно уплетала булочку с корицей за обе щеки, появился ты, тихо скрипнув дверью. Поднимаю на тебя взгляд, мол, чего тебе, но ты молчишь. Ну и молчи. Просто не смотри на меня, я так скоро подавлюсь. А может, ты этого и добиваешься. Мгновение медленно перетекает во что-то неловкое, но звучит спасительный звонок, и я спешу скрыться, слыша твои неторопливые шаги за спиной. Сейчас у нас…математика. Чëрт бы еë побрал, вместе с Пифагором и ему подобными. Никогда не понимала еë, и к этому ещё прибавлялась моя катастрофическая невнимательность. То минус упущу, то «квадрат», то ещё чего-нибудь. Вот и сейчас я сижу и беспомощно прикрываюсь учебником по геометрии, страница которого мерцает огромной надписью «теорема синусов». Судорожно пытаясь еë запомнить, я не слышу, как меня зовëт учитель отвечать, а когда до меня доходит, то я неловко иду к доске, по пути стараясь не упустить что-то из формулы. Учитель выжидающе на меня смотрит, пока я пытаюсь что-то из себя выдать: — Теорема синусов… Представляет собой… Соотношение… — Мы знаем, что соотношение, — нетерпеливо говорит учитель. — Соотношение чего? — Угла к стороне… — Какого угла к какой стороне? — Противолежащей… — Хорошо, раз не можешь сказать, то напиши на доске. Альфа, бета, гамма — углы; A, B, C — стороны. Кое-как распихнув буквы по формуле, смотрю на преподавателя неживым взглядом. — Что же, оценку я выставлю позже. Садитесь. Иду к своему месту, смотрю в учебник и удивляюсь тому, что меня не расстреляли на месте. Буквы перепутаны неимоверно, да так, что тот же Пифагор вертится в гробу не хуже волчка. Телефон тихо пиликает, извещая о только что выставленной оценке. Честно говоря, уже не удивлена новоиспечëнной «двойке», которая резко снизила мой средний балл до 3.5. Если не постараюсь, то за четверть выйдет тройка. А она мне сейчас ой как не нужна, учитывая то, что в этом году мне уже получать аттестат. Чувствую твой взгляд, устремлённый на треклятую строку с оценками по геометрии, и ожидаю всего: насмешек, издевательств, но не тихое: — Если ты не понимаешь, то я могу тебе помочь. Пока моя челюсть с треском не разбилась от удара с поверхностью пола, тихо шепчу: — Пожалуйста. И мы остаëмся на час, два, даже на три каждый день, занимаемся математикой и изредка перебрасываемся парой фраз, да и те о школе. Но со временем замечаю, как закатные лучи солнца трепетно касаются твоих волос, проникают в самую синеву твоих глаз, делая те ещё более бездонными… Выводишь. *** Пора контрольных прошла, и я с гордостью смотрю на свои оценки: всего лишь две четверки! Физика и геометрия. Всë не так уж и плохо, как казалось в начале. С гордостью иду домой, но не слышу твоих шагов за спиной. И на том спасибо. Прихожу, и в нос тут же врезается запах свежей хвои. Надо же, уже и ёлку без меня поставили. Слава макарошкам. Не люблю это занятие. То не туда повесила, то не смотрится, то не сочетается. Так ещё и пальцы обколотые. И в правду: в гостиной стоит пышная нарядная красавица под метр восемьдесят. Я же со своими метр шестьдесят завистливо смотрю на ее вершину, где уже вовсю блистает огненная звезда. Слышу торопливые шаги позади меня, и в комнату словно вплывает мама. Она принарядилась, и я мысленно молюсь, чтобы у нас не было гостей. — Ты как раз вовремя! Сейчас тëтя Света с еë сыном придут! — Угу, я рада, пойду книгу почитаю. — Хорошо, долго не засиживайся. Как же замечательно, что мама уже привыкла к моему некому затворничеству и больше не пытается выманить меня из обители. А пока что я включаю Моцарта, надеваю наушники, с ногами забираюсь на подоконник с одеялом и подушками. Беру в руки заблаговременно приготовленную книгу, открываю её на странице с загнутым уголком и погружаюсь в Англию девятнадцатого века. «Дети капитана Гранта», эх, что же может быть лучше! Книга не раз перечитана от доски до доски, как говорила нам наша учительница русского языка. Она вся в пометках: ручка, карандаш, фломастеры и акварель ничуть не портят ее внешний вид, а, наоборот, добавляют солидности изданию 1984 года. Тихо шелестят страницы, переливаются ноты в динамиках, и я уже не замечаю тебя, стоящего на пороге моей комнаты и наблюдающего за мной. А когда обнаруживается, что я уже не одна, резко выдëргиваю наушник и несколько шокировано смотрю на тебя. — Можно пройти? — без неловкости, гордо и самоуверенно. Бесишь. — Да, проходи. — так вот он, сын тëти Светы. Неудивительно, что мама часто ставила его в пример. Твой взгляд блуждает по обложке книги в моих руках, и ты несколько аккуратно спрашиваешь: — Жюль Верн, верно? — Да, — ух ты, да ты умеешь читать. Молодец. — Мне больше нравится «Двадцать тысяч лье под водой», но и «Дети капитана Гранта» тоже неплохо. Что слушаешь? — Классику. — Вот как. Моцарта? — А ты догадливый. Сказал, что первое пришло на ум? — Я вообще-то разбираюсь в музыке! — А ты слушал девятую симфонию Чайковского? Можешь описать еë? — Ну, она несколько торжественная, но всë же в ней проскальзывают ноты нежности, а в конце возникает такое чувство недосказанности. Это если в общем. А что? Ты ведь не серьëзно, верно? — А то, что у Чайковского всего восемь симфоний. Что ты скажешь на это? — Ну, я знал, что это проверка, вот и ответил то, что посчитал нужным. Выжидающе смотрю на тебя, но ты молчишь. Идиот. У Чайковского всего семь симфоний. — Давай позанимаемся математикой? От резкой смены темы становится как-то не по себе, и я лишь затравленно киваю. Достаю учебник, ручку и потрëпанную жизнью и мной тетрадь с простым рисунком в виде пары лисиц. Сидим час, два, три, и за окном неумолимо темнеет. Уже обессилевшая, дорешиваю последний на сегодня пример. А точнее, уравнение. Переношу известное в одну сторону, неизвестное — в другую. Итак, минус пять умножить на минус семь… Уверенно пишу «минус тридцать пять», но твой тихий голос немного с укоризной сквозит над моим ухом: — Минус на минус даёт плюс. Аккуратно провожу перпендикуляр к минусу, продлеваю его, и вот — минуса как не бывало. Уставшая, я складываю канцелярию в портфель, пока ты сидишь и рассматриваешь мою комнату. Натыкаешься на старый роман мамы и тихим голосом спрашиваешь: — А ты бы хотела умереть со своей любовью во сне в один день? Или же жить с ней вечно? — Это глупо, — вижу немой вопрос на твоём лице и понимаю, что без объяснения не обойтись. Шепчу. Тихо и завороженно. — Жить вечно — глупо. Наскучит ведь. Даже со своей любовью. А ведь неизвестность завтрашнего дня тоже пугает. А что насчёт во сне… Я бы хотела умереть быстро, безболезненно, но не во сне. Хочу знать, что умираю, а не погибнуть в надежде на завтра. Понимаешь? А ты сидишь и не понимаешь. Сидим в темноте и смотрим друг на друга. Когда люди встречаются и любят, их минусы умножаются и дают плюсы. А в тебе почти нет минусов. А я состою из них. И, как ни крути, у нас всегда будут минусы.