Молодость и ярость

Ночь окутывает пространство вязким мраком, прорезанным лишь дрожащими бликами караульных костров и рассеянным светом далеких уличных фонарей, очерчивающим баррикаду. Здесь, на границе между городом и хаосом, груда металлолома, бетонных блоков, искореженных автомобилей и мятых листов железа вздымаются подобно туше огромного мертвого изгнивающего зверя. Неровные силуэты покрышек, мешков с песком и сломанной мебели создают иллюзию неприступной стены. Запах дыма смешивается с холодом ночного воздуха, с резким металлическим духом ржавчины и пороха. Тишина здесь — не знак покоя, а напряженная пустота, не исчезающая от редкого завывания ветра, отголосков далеких разговоров, и редких глухих шагов. Баррикада стоит в холодном ожидании, словно сама не верит, что останется здесь до рассвета, но уверена, что мрачное напряжение будет прибывать здесь вечно. С вершин исковерканных кирпичных рельефов, зовущихся сторожевыми вышками, открывался лучший вид на это возвышение. Там, где укрепленная, но не подчиненная ржавыми металлическими листами и сросшаяся в хаотичную массу обломков баррикада казалась особенно крутой, в дрожащем свете костров мелькнула чья-то тень. Фигура неуверенно подошла к имитации стены, ощупав поверхность, и начала уверенно карабкаться вверх. Силуэт на мгновение проявился, освещенный тусклым светом луны, — худощавый, гибкий, он цеплялся за края покрышек, хватался за обрывки арматуры, словно подгоняемый отчаянием погони. Один неверный шаг, и где-то гулко отозвался покатившийся металлический обломок, погрузившись в темноту. Но ни звук, ни обвалившаяся опора, словно не касались его. С вышек за ним наблюдали, но не спешили вмешиваться. Фигуре словно было все равно — она упорно лезла вверх, не обращая внимания на царапающий кожу металл, на острые края кирпичей и спаек, на усталость. Прошло, наверное, минут семь, и человек уже оказался на вершине баррикады, осторожно ступая по беспорядочно накиданному ондулину. На мгновение он застыл, чуть покачнувшись на фоне ночного неба, а затем вскинул руки, раскинул их в стороны, как будто ловя ветер, и разразился заливистым смехом. Смех был резким, звонким, наполненным чем-то почти безумным, но в нем звучала свобода — чистая, необузданная и захлестывающая. Сторожевые вышки замерли. Кто-то стиснул зубы, кто-то непроизвольно потянулся к оружию. А человек на вершине баррикады все смеялся, будто на свете не было ни страха, ни границ, ни темноты, простиравшейся по обе стороны этой груды металла и камня. А потом его громкий крик разорвал останки ночной тишины. В одной из вышек, вероятно, случился короткий разговор — несколько приглушенных слов, отрывистый вопрос, негромкий ответ. Затем постовой покинул насиженное место, шагнув вниз по шатким ступеням, по привычке проверяя автомат на плече. Фигура на вершине баррикады все еще стояла, распластав руки, будто пытаясь вобрать в себя ночной воздух. Смех ее уже стих, на краткий миг рисуя неподвижную тень на границе двух миров, но следом человек звездой повалился на спину, грохоча чем-то, явно не смягчившим приземления, и снова заливисто хохоча, уже распластавшись на баррикаде. Постовой двигался быстро, но без спешки, намереваясь повторить маршрут ночного сумасшедшего. Он шагал по узкому проходу между груд металла и мешков с песком, миновал пустые бочки, наконец встав у начала подъема. Было что-то тревожное в этом одиночном восхождении, и что-то неясное, еще не оформленное в мысли, скользило в сознании — то ли предчувствие, то ли привычка ждать подвоха. — Снять сумасшедшего гражданского со стратегического объекта? — по-мальчишески задорный голос раздался с вершины баррикады, и призрачной дозорный в надежде замер внизу. — Если спустишься сам, я закрою глаза на твой побег, — предпринял последнюю попытку избежать восхождения военный. — Подумаешь, сумасшедший успел скрыться, мне же нельзя оставить пост и кинуться в погоню. Задорный смех сверху был достаточным ответом, чтобы ему пришлось начать свое карабкание по ненадежной груде металлолома длиной минимум в семь минут. — С башен небо наверно слишком далеко, — донеслось сверху. — Башни выше баррикады, — парень начал подъем, поставив ногу на покрышку, утопленную в груде битого бетона. — Но до неба дальше, чем от земли. Там же потолок, — снизу не ответили. — Я кстати не сумасшедший. — От поднимающегося слышался только рокот осыпающихся под его ногами обломков кирпичей и бетона. — Ладно. Ты ешь яблоки? — Нет, — не задумываясь ответил караульный, шаря глазами в поисках подходящей опоры. — Вау, ты ответил! — с неподдельным восторгом раздалось с вершины, так что только в ладоши не захлопали, — А ты их хоть пробовал? — Все пробовали яблоки, — хватаясь за каркас комода, чьи ящики давно были выбиты, ответил караульный. — Их почти никто не пробовал, — небрежно отмахнулся парень сверху, сразу переходя на восторженно-вдохновленный тон. — Съешь как-нибудь хотя бы одно, чтобы по-настоящему. Не думая ни о чем, не решая, все ли тебе в нем нравится. Оно прелесть! Это будет минута твоей свободы. Прямое, без доли искусственности выражение жизни . — О, — выдохнул карабкающийся, перехватываясь за перекладину, сваренную с куском ржавой лестницы. — Так ты один из тех мечтателей, которые уходят от мира в свои сладкие фантазии? — Ты слишком много теряешь, игнорируя настоящее, живя лишь в своем уме. О каких любви и радости может идти речь, если ты даже яблоко не умеешь? — Ты рассуждаешь о яблоках, пока лежишь на баррикаде. — Старая краска осыпалась под пальцами. — Если не это побег от реальности, то что? — То, чем занимаешься ты, — фыркнули сверху. — Поверь, я эксперт в побегах. — Можешь рассказать о своем мастерстве в камере, куда ты попадешь за незаконное проникновение на стратегический объект, как только я спущу тебя вниз, — он подтянулся и поставил колено на капот разбитой машины. — Нет, скажи, — игнорируя все неважное продолжали вещать сверху. — Что реального в твоей жизни было десять минут назад? В лучшем случае ты сидел там и смотрел в никуда, или даже вообще не смотрел, просто думал о том, как все плохо и у тебя, и у всех людей по эту сторону баррикады, и у мира в целом. Вы там все прячетесь от мира, залезая поглубже в головы. Да большинство даже не думают ни о чем. Ответь, если тебя нет ни в мире снаружи, ни в голове, то ты вообще есть? — И что в твоем мире такого хорошего? — пальцы крепко сжали прохладный металл – часть старой конструкции, возможно, вентиляционной шахты. — А что плохого тебе сделало яблоко? — Убило Белоснежку. — Точно! Ножом выпотрошило! — весело засмеялся парень на баррикаде. — О яблоках сейчас говорить могут только сумасшедшие и идиоты, не видевшие жизни. — Выдохнув, он подтянулся, перехватился за край старой крыши. — И кто же я? — Учитывая, что ты ночью полез на баррикаду, чтобы покричать? Сумасшедший идиот. — Я бы тут еще спел и станцевал, будь настроение. — Бедному мальчику недостаточно весело? — Левой рукой схватился за выступающий край кузова, подтянулся, а затем поставил ногу на бампер, покосившийся, но пока еще надежный.  — У нас с тобою только одна жизнь! — хриплым, надрывным голосом, между криком и пением, заорал парень сверху. — И мы не поведемся на миражи! Держи двумя руками ее держи, у нас ведь ничего, больше ничегооо НЕТ! — а потом снова счастливо рассмеялся. — Идиот, — пробормотал себе под нос поднимающийся, но его все равно услышали. — И я в этом прав! — Расскажешь, насколько прав, когда хоть немного ближе познакомишься с реалиями мира, — военный шагнул дальше — на хрупкую пирамиду из досок и покореженных листов жести. — Ты так уверен, что мир может быть либо настоящим, либо хорошим? — Тебе лучше знать. — Жизнь во многом зависит от того как ее жить. У тебя, например, так себе получается. — Действительно, — наполовину иронично, наполовину скептически. — А ты покричи на баррикадах и проверь, насколько тут ближе небо. — Не появись тут один сумасшедший, — он выдохнул, впиваясь пальцами в края бетонного блока, подтолкнулся ногами и напряг плечи, подтягиваясь выше, — я бы жил в счастливом неведении. — Можешь поблагодарить сразу как поднимешься, —весело фыркнул голос, звучащий уже гораздо больше. — Обязательно. Ненадолго повисла молчаливая пауза. — А если честно, что тебя там держит? — Парень наверху заворочался в ожидании ответа гремя плохо скрепленным металлоломом. — Эй, не молчи. Ты и так вот-вот залезешь, я требую ответа! Тот не собирался отвечать, но он был уже достаточно высоко, чтобы найти отвлечение в диалоге. — Судя по тому, что я лезу к тебе, ничего, — он старался не думать, насколько высоко он должен был уже подняться. — И почему остальной мир оказался для тебя закрыт? — В этом нет смысла, — прошипел он почти напряженно. — Пошли со мной? — Куда? В камеру? — В настоящий мир. — Интересное название для тюрьмы. — Главное не куда, а с каким красавчиком. — Повторяй себе это чаще. — А еще я мастер побегов. Помнишь? — Наивным сумасшедшим слова не давали. Он подтянулся за какую-то металлическую трубу, наконец показав голову над краем баррикады, и встретился лицом к лицу с парнем, лежащим в 20 сантиметрах от края на животе, опираясь подбородком на израненные руки. Тот склонил голову на бок, широко улыбаясь, так, что свежие шрамы на щеках натягивались, а голубые глаза блестели озорством. — Нет, но я себя к ним не отношу. Руки предательски соскользнули, и рыжий, метнувшись вперед, ухватился за ремень куртки, не позволяя соскользнуть вниз, подтягивая дозорного на платформу. Эндрю с бешено колотящимся сердцем упал рядом, перекатываясь на спину. — Черт, тут небо и правда ближе.