Часть единственная

Ты сидишь на кровати, держа Уитли в руках. Обычно ты так делаешь, когда хочешь с ним относительно серьёзно поговорить, но не в этот раз. Сейчас вы решились на немного другой… разговор. — Я хочу ещё раз убедиться - ты точно уверена, что это не опасно? — он вопросительно наклоняет лицевую пластину набок, как наклонил бы голову. — Просто, ну, мы уже давно выяснили, что я способен причинить тебе боль, а я этого сейчас вот вообще не хочу. Совсем. Честно. Так что… нет-нет, я уверен, что ты знаешь, что делаешь, просто… будь осторожнее, хорошо? Ты киваешь с многозначительной улыбкой. Что-то очень тёплое уже зарождается у тебя внизу живота, но этот вечер для него, а не для тебя. Для того, чтобы он понял - ты не ненавидишь его. — Тогда я спокоен, наверно. Хотя нет. Нет-нет, я всё равно волнуюсь. Чутка. Совсем чуть-чуть. Ты, главное- ох!.. Он поражённо выдыхает, хоть и не умеет дышать, потому что ты нежно гладишь пальцами его обшивку сбоку. Совсем нежно и осторожно. Пока что. — Ты это чувствуешь, да? — игриво спрашиваешь ты. Это риторический вопрос, но он отвечает. — Да… да, очень даже, — его глаз широко распахнут, голос звучит потерянно. — Я, э-э, я понимаю, что много прошу и всё такое, но можешь сделать так ещё, пожалуйста..? Ты хмуришься - тебе не нравится, когда он стыдится своих просьб - но продолжаешь оглаживать его обшивку, особенно на стыках. На них он чувствительнее всего, если не считать внутренних механизмов. Но до них ты сегодня ещё доберёшься. Какой же он отзывчивый. Реагирует на каждое движение твоих пальцев, льнёт к твоим рукам, как преданный питомец, удивлённо ахает каждый раз, когда ощущает всплеск удовольствия. Вы ещё даже толком не начали, а ему уже хорошо, как никогда. Но ты не остановишься на этом. Просто не сможешь остановиться. Уитли смотрит на тебя снизу вверх жалобным, провинившимся взглядом. Такого его хочется любить. Такого его хочется прижать к груди, зацеловать каждый сантиметр побитого белого металла, заставить его отчаянно дрожать и стонать, как тогда, после самого первого теста. Хочется видеть, как на него нахлынет оргазм, и тебе плевать, что у роботов это может работать не так, как у людей. На всё плевать, кроме того, чтобы ему наконец было хорошо. — Ммм, мне правда нравится, честно, — подаёт голос он, зарывшись «лицом» в твою ладонь. — Чёрт… солнышко, Челл, можно ещё?… — Если хочешь, — улыбаешься ты, ложишься на спину и прижимаешь его к груди. Он моргает и оглядывает твои напряжённые соски. — Э-э, тут должно так быть? Эти… две… штуки, я имею в виду? — Да, должно, — ты беззлобно закатываешь глаза и целуешь Уитли в веко, пока что максимально целомудренно. Он вздрагивает, посылая вибрацию прямо на твою грудь, и ты не сдерживаешь тихий стон. — О, так тебе нравится, да? — Его нижнее веко приподнимается в радостной улыбке. — Мне сделать так ещё? Нет, я могу не делать, но… Ты мокро лижешь верхушку его корпуса, и он давится словами. Его громкий стон почти наполовину состоит из помех. Ты понимаешь, что это значит - он ощущает так много всего и сразу, что сбоит его синтез голоса. Бедный мальчик. Отойдя от шока, Уитли пытается что-то сказать, но снова рвано громко стонет и утыкается в твою грудь. Его обшивка постепенно теплеет изнутри. Ты награждаешь его влажным поцелуем в нижнее веко, на что он изо всех сил пытается ответить - неуклюже толкается навстречу твоим губам, двигает ручками… — …эй, солнышко, — очень тихо, особенно для себя, выдавливает он. — Ты б хотела, чтобы я был человеком? Ты отрываешь от него губы. — …в смысле, я не настаиваю, я не против быть модулем, я просто… Я бы хотел тебе тоже так сделать, — и смотрит на тебя самым искренним взглядом на свете. Ты не знаешь, что ответить. Ты хотела бы этого - и одновременно желаешь оставить всё как есть. Чтобы Уитли оставался Уитли, маленьким сломанным модулем личности, чтобы светился в темноте ярким голубым цветом и боялся падать на пол… Но он так счастливо выглядит, думая о том, каково было бы быть человеком, что ты чувствуешь себя эгоисткой, не желая этого. — У меня бы тоже были губы, — шепчет он в полузабытьи, дрожа на твоей груди. — И я бы тебя знаешь где целовал? Везде. Везде-везде, куда достал бы… И руки, у меня бы были руки, я бы тебе- ох… вот так вот, как ты мне сейчас… божечки… Его прошивает механическая судорога, он дёргается и на секунду раздвигает все пластины обшивки, обнажая тёмное тёплое нутро. Тебе хватает этой секунды, чтобы просунуть туда руку. Уитли давится отчаянным стоном, пестрящим помехами, и прижимает пластины к себе. — Ч-Челл!! — кричит он. В его голосе нет боли, поэтому ты продолжаешь. Ты вынуждена распознавать на ощупь то, что чувствуют твои пальцы. Даже так ясно, что внутри он невероятно горячий от перегрева, а приводы, позволяющие ему двигаться, беспорядочно дёргаются и сжимаются вокруг твоей руки. Ты нашариваешь спутанный клубок проводов и проводишь по нему пальцем. Громкий, испуганный и до одури любовный стон Уитли отзывается приятной вибрацией. Ты вся горишь между ног, но этим можно пренебречь. — Боже… солнышко- Челл… — плачет он, уткнувшись в твою грудь, и как жаль, что модули не могут плакать по-настоящему, — там же… там у меня… ааах… Ты вдруг осознаёшь. Где-то тут, внутри, под твоими пальцами, его суть. Его механическая душа, такая израненная, чуткая, виноватая… такая живая. Такая человечная, несмотря на всё. Ты переводишь взгляд на его лицо, на зажмуренный глаз и прижатые к корпусу ручки. Свободной рукой ты мягко берёшь его за место, где у людей щека, и приподнимаешь вверх, чтобы он смотрел на тебя, пока ты в нём. — Оно… оно вернулось, клянусь… — слабо стонет он, приоткрыв глаз. — Опять… та чесотка, помнишь? Я… я опять тебя раню, я не хочу, но прошлый раз так было, помнишь ведь… — Это не то же самое, — как можно мягче говоришь ты, гладя комочек проводов и наслаждаясь тем, как беспомощно он стонет. — Нет, то же самое, я помню… ох… тогда так же хорошо было… я тогда тоже хотел ещё, помнишь… я… Ты помнишь, да, конечно. Помнишь, как с каждым тестом ему всё больше и больше не хватало эйфории, как ему хотелось ещё и ещё. Как сходил с ума от напряжения, не зная, что делать и что думать. Тогда это пугало, заставляло ненавидеть его ещё сильнее - но сейчас ты больше всего хочешь подарить ему эту разрядку, показать, что тебе не должно быть больно, чтобы ему было хорошо. Твои пальцы натыкаются на что-то твёрдое и шершавое - кажется, это микросхема, хоть ты и не шибко разбираешься в компьютерах. Он напрягается, затихает и жалобно смотрит на тебя снизу вверх, слабо дрожа. Хоть он и не может плакать, но издаёт жалкий всхлип и сжимается изнутри на твоих пальцах. Твой милый, милый мальчик. Ты уже давно не видишь в нём того Уитли - озлобленного, безумного, жестокого, того, который кидал в тебя бомбы и уговаривал прыгнуть в бездонную яму. Теперь это сломленное, жалкое существо, жмущееся к твоей груди и что-то невразумительно скулящее вперемешку с помехами. Он больше не в космосе, но всё ещё хранит в себе леденящий холод вакуума, и всё, что ты хочешь - отогреть его. — …пожалуйста, — всхлипывает он, срываясь на механический скрип, сам не зная, чего просит. Такой прекрасный. Ты и сама хочешь дойти до оргазма, но это не так важно. В отличие от него, у тебя есть руки, и ты сможешь довести дело до конца сама. А пока что ты толкаешься пальцами вперёд и давишь на чувствительную микросхему. И, похоже, включаешь в нём что-то. Самое прекрасное в Уитли - его эмоции и то, как открыто он их выражает. Он мелко дрожит с широко распахнутым глазом, когда испуган; он хмурится и опускает взгляд, когда грустит; он смотрит на тебя виновато и жалко, когда двадцатый раз говорит, как тебя любит и какой он дурак, что пытался убить тебя, и после этих слов всегда плачет. Сейчас его резкой волной накрывает разрядка, и о боги, как же он стонет - так отчаянно, удивлённо и счастливо, и в его голосе ясно слышны слёзы. Ты гладишь его нагретое нутро, зацеловываешь дрожащее маленькое тельце, и он задыхается помехами. — Всё хорошо, — шепчешь ты ему в верх корпуса, — мне не больно, ты меня не ранил, хороший мой… Он потерянно смотрит тебе в глаза, вздрагивает от сладкой судороги и тихо, слабо стонет. Его нижняя ручка неуклюже гладит твою грудь. Позже, когда он успокаивается, а сломанные стоны переходят в удовлетворённое урчание, ты аккуратно достаёшь из него пальцы, уже успевшие слегка онеметь. Но ты не жалуешься. — Спасибо, — тихо говорит он и смотрит на тебя, явно улыбаясь. — Правда, спасибо. Честно говоря, сейчас даже лучше было, чем тогда. Ну, я полагаю, это потому, что сейчас мы не враги, и ты со мной добровольно, и вообще… — он издаёт счастливый вздох. — Эх. Люблю тебя, солнышко, слышишь? — И я тебя, — ты гладишь его по «щеке» и укладываешь на узкую кровать рядом с собой. По понятным причинам спать на полу ему не нравится, хотя роботу, по идее, без разницы. И, когда его глаз закрывается, а сам он мирно переходит в режим сна, ты обнимаешь его, как тёплую подушку, и целуешь в закрытые веки. Какой же Уитли славный мальчик.