Часть 1

      Небо каплями падало на серый асфальт, пахло свежестью, знойным летом и цветами. Полевыми, разбитыми, мокрыми. Он смеялся, никого не стесняясь, шёл прямо, прячась от тяжёлых капель под тёмным рюкзаком, укутывая голубого кота в куртку. Чтобы не промок, словно поникший колокольчик.       Сердце грели старые фотокарточки, выцветшие, с силуэтами едва различимыми, но взглядами — пронзающими солнцем, улыбками — укутывающими тёплым бабушкиным пледом. Снимки давно минувшего, совсем ушедшего, но хранимого так трепетно, что сердце сжимается. Сердце перемалывает чувства, перемалывает мысли в воспоминания, печёт из них хлеб и играет с запахами.       Прошлое пахнет свежей выпечкой.       Мокрые розовые волосы уже коралловые, потемневшие, с небом с них стекающим — на закатном солнце небо поселилось, его запах уже слышим. Дорога теряется в тумане, фонари загораются — темно, загадочно, вдохновляюще. Нацу вдохновляет всё, что тропой врезается в горизонт, Нацу вдохновляет холодный асфальт и босые ноги по лужам, лёгкий озноб и переполняющая грудь эйфория — Нацу вдохновляет жизнь.       Ему хочется глотать её жадно, втягивать глазами прошлое и настоящее, задыхаться от разбегающихся на траве кругов и узнавать места, отпечатанные памятью на фотобумаге. Ему нравится стучать громко в стеклянные окна, широко улыбаться и спрашивать невозмутимо и немного дерзко: «А у вас есть старые фотографии?»       Розововолосый коллекционирует прошлое, идёт вперёд в настоящем и не верит в будущее: настоящее становится прошлым, а будущее почему-то не наступает, сразу приходит настоящее. В его системе координат нет конца, есть точка отсчёта и тянущаяся лента дней.       Настоящее пахнет асфальтом.       Прибитая пыль на обочине, тёмно-зелёная трава и тусклый свет впереди — дорога серпантином вьётся на его новогодней ёлке, выстреливает из ощущений, ярким голосом дверного звонка зовёт хозяина небольшого дома с голубыми окнами.       — Заходите, открыто, — слышится едва различимое, женское, приятное и будоражащее.       Запахом корицы врывается в его жизнь, ворошит перед глазами песчаными волосами, улыбается солнечно:       — Вы, наверное, точно не за цветами.       Нацу и не замечает, как оказывается за столом посреди цветов: ярких, цветущих, ароматных, совсем живых, широко открывших свои глаза. Он так же смотрит на эту жизнь, как и эти цветы: жадно хватая её вкус широко открытыми глазами, взглядом заполняя полотно памяти. Розововолосый такой, как и выставленные здесь разноцветные экспонаты.       — Я Люси, — протягивает руку, зевая. Верно, спала, убаюканная плачущей колыбельной. — Ты можешь переждать у меня дождь, если никуда не торопишься. Чай будешь?..       — Нацу. — пожимает протянутую руку, тепло улыбается — они оба здесь тёплые, с одинаковым зарядом, на минуту тянущиеся друг другу. — А это Хэппи, — выпускает голубого кота с мокрой макушкой, тот садится с хозяином рядом и с вызовом смотрит на Люси, мол, когда кормить будут.       В соседней комнате гремит посудой солнечноволосая, Нацу рассматривает причудливые горшки и много-много стеллажей с живущими растениями. Странное расположение для цветочного магазина — посреди дороги жизни. Достаёт фотографии, согревая теплом ладоней, вытирает незначительные потёки — вода норовит смыть память на некачественной бумаге, размыть кусочки картины мира, пошатнуть столпы жизни.       — Красивые. Все твои? — слышится за спиной, её голос мешается с запахом чабреца и душицы — успокоить его хочет, унять разыгравшееся сердце.       — Ага! Сейчас мои, а раньше чьими-то были. Люди отдали, я, как это правильно, типа коллекционер. — Она ставит чашки на стол — на них акварелью нарисованные маяки. Люси сама маяк: притягивает, светит. — Кстати, у тебя не будет парочки старых фото?       — Старые — не обещаю, но поищу, а вот будущие — будут, — девушка подмигивает, ванильное печенье к нему пододвигая, — угощайся. Самонадеянно сказала, да?       — А вот и нет. Останусь у тебя на пару фото? — тянет гласные, умилительно открывая глаза. Хеппи, сидящий на коленях, подхватывает, становится трогательно-нежным, подражая розововолосому. Люси кивает и смеётся — поганцы, знают, на что давить. Да она и так согласилась бы, ей рядом с ними — по себе.       Нацу спешить некуда — дорога никогда не кончается, горизонт догнать ещё будет время (если вообще стоит что-либо догонять). Он давно перестал верить в то, что каждая остановка — потеря времени, ошибка, но ошибки нет, если твоя дорога продолжается, ты так или иначе вернёшься к своей прямой, пусть немного и изменишь курс.       Чай, вкусный и горячий, внутри всё будоражит, сливается с теплом дома и его хозяйки. Её голос успокаивающий, что-то рассказывающий про удачное местоположение рядом с заправкой, про жажду приключений и розовых слонов на постельном белье, что-то спрашивающий про него; его голос возбуждённый новыми впечатлениями, расплавленный в тесноте комнаты, что-то отвечающий и говорящий про проезжающие мимо машины, приключенческий дух и свободное плавание, про холодный асфальт, туманные леса и пыль на губах, пикники на обочине, сон в палатках, разговоры до утра с незнакомыми людьми и вкус жизни на языке.       Нацу — шипящая леденцовая конфета, Люси — ванильная карамель на палочке. Из одного «теста», одного вида, но обёрнуты по-разному. ***       Сладкой патокой растекается на подушке с розовыми слонами солнечный луч после дождливой ночи, теряется в светлых волосах, сливается с ними, перепрыгивает на розовые брови и устроившуюся рядом голубую шерсть. В крохотном доме всего три комнаты: зал с цветами, кухонька и спальня на втором этаже.       Нацу может спать, где угодно, потому не отвечает отказом на предложение Люси — немного смущённой этим фактом — спать в одной кровати ввиду отсутствия другого места для сна. От её кровати пахнет пряностями, словно это не мягкий матрас, а пирог из дрожжевого теста. Он засыпает, утыкаясь в солнечную макушку, и сейчас в голове обоих совсем нет такого понятия, как «неправильно».       Потому что их прямые пересеклись.       Нацу перекатывается, упоённый сладким сном, испивший его до дна — он давно не спал так крепко — зевает широко, забыв рот рукой прикрыть, гладит пушистого Хеппи и поворачивает голову.       Люси спит, очаровательная и невесомая, кажущаяся упавшим лепестком с какого-нибудь цветка в торговом зале. Сердце сжимается от томящей нежности, ногтями впивается в лёгкие, Нацу остаётся только выдохнуть шумно, уткнуться в плечо девушки на миг и отринуть.       Прямые пересеклись, но не сплелись.       Из рюкзака, брошенного рядом с кроватью, он достаёт фотоаппарат, пытается сфотографировать её — вместе не выйдет, он здесь — фотограф, ему не попасть в кадр. Но он постарается, оставшийся розовой чертой слева на фото.       Нацу будет в её жизни чертой, а она в его — пряным запахом и образом, распавшимся на полувидимые черты, призраком прошлого, что хранится на всех экспонатах его коллекции.       — Доброе утро, — произносит Люси куда-то в подушку, поворачивает голову и смотрит на парня с фотоаппаратом в руке. — Несанкционированная съёмка?       — Ты сама вчера разрешила, так что… — он подмигивает, убирая фотоаппарат, садится, неловко разглядывая девушку. Голубой кот ластится к ней, мурчит свою любимую песню, закрывает глаза, когда Люси кладёт на его макушку руку и мягко проводит. Нацу хотел бы оказаться на его месте.       Слишком это всё странно и быстро. Вот уже девушка сидит с ним рядом, тонет в его объятьях, касается его волос, гладит, словно Хэппи, только уже мурчит парень, касаясь обветренными губами её лица.       Солнце тоже тонет — в запахе корицы и дождя, громких звуках и тёплых касаниях. Хэппи заигрывает с солнечными зайчиками, мешающими ему спать, недовольно виляет хвостом и вальяжно выходит, фыркая.       Нацу вдыхает Люси жадно, будто в последний раз, стирает с её лба выступивший пот и поправляет одеяло. Она улыбается счастливо-обречённо, понимая, что фотоплёнка закончилась.       — Ты чудесная, Лу, — протягивает, закрывая глаза.       — Ещё слишком рано. Давай спать.       Они снова засыпают, разгорячённые, жизнью прерванные, мерно вдыхающие осколки памяти. ***       В хостеле шумит, прерываясь на хрипы, старое радио. «Не забудьте взять зонтик, ожидаются…»       «Осадки-осатки-асатки...» — крутится у него в голове, распадаясь на тягучие звуки, пока выгоревшее фото на его столе клеймом отпечатывается на коже памяти.       Солнечная Люси, оставшаяся в его жизни ярким образом. Розовая черта слева — он в её жизни. Осколками друг у друга в сердце, затяжками друг у друга на ленте дней. Но отметившиеся, верные. В жизни не бывает «правильного» и «неправильного», бывает только «забывающееся» и «вспоминаемое».       Она его вспоминаемое. Нацу пьёт горький кофе — в меру ужасный, но другого в таком месте и быть не может — и вертит в руках фотокарточку, которую ему отдал администратор хостела на его извечный вопрос: «А у вас есть старые фотографии?»       На ней та самая Люси, сзади надпись его размашистым почерком «Для Луиджи». На месте её магазинчика за эти двенадцать лет вырос хостел, цветами и корицей больше не пахнет, веет лишь пережаренным кофе и дешёвыми булочками. Администратор сказал, что она осталась у них после прежних хозяев, упавшая где-то между деревянными половицами, забытая и не найденная (искомая ли?).       Он гладит осунувшегося из-за возраста голубого кота, пытается в пошлом запахе придорожного мотеля найти хоть молекулу домашнего запаха Люси. Нацу снова бы переплёл ленты их дней, связал узлом, провёл бы до линии горизонта и напоил горячим успокаивающим чаем.       Будущее пахнет корицей, чабрецом и душицей. Его будущее пахнет Люси.