***

      Сэм знает: так быть не должно. Все-таки то, что случилось, предрешили давным-давно. Сэму следовало бы смириться, затолкать поглубже и чувство вины, и расцарапанные в ненависти уголки пальцев, и почти неисчисляемое количество писем, которые никогда уже не достигнут своего адресата.       Но Сэм не может. На его руках нет ни единого живого места, внутри зияет огромной дырой ноющая тоска, а крышка шкатулки с личными ценностями едва закрывается, потому что стопка перевязанных бечевкой неаккуратно исписанных листов с каждым днем все труднее и труднее помещается внутри.       Сэм почти не выходит из комнаты. Иногда только заскакивает на кухню, чтобы стащить несколько бутылок пива, пока брат не видит, а потом возвращается обратно. В пучину воспоминаний, текущих по щекам слез и космических масштабов раздражения на самого себя за то, что оказался не готов к своему положению.       Хотя должен был. Времени, чтобы обрасти броней, подготовиться, свыкнуться и в итоге подойти к предназначенному с холоднокровным равнодушием, – о, его было предостаточно. Только вот все, что Сэм вынес из этого времени, ничем ему не помогло.       Он думал, что готов. Думал, что не думать об этом потом будет проще. А сейчас вокруг него бесконечные омерзительно пахнущие коробки из-под пиццы и скомканные, переписанные не один десяток раз послания. Он пьет и пишет. Пишет и пьет.       Как гребаный Чак – однажды приходит ему в голову безжалостная оценка, – но остановиться Сэм все равно не смеет. Его ведет. Алкоголем, недосказанностью и будоражащим чувством… что она где-то рядом.       Этого не может быть. Ее нет. Не по его вине, но с его легкой руки. Он хорошо помнит, как она обнимала его в последний раз, там, в склепе. Помнит, как говорила: «Так нужно. Ты же знаешь». Ее дрожащий, почти сорванный голос пытался казаться ласковым и убедительным. Глаза – в какой-то степени благодарными. И пусть она ни сыпала проклятиями, ни тряслась в страхе, пытаясь оттолкнуть, – Сэму больше всего на свете хотелось, чтобы так и было. Тогда, может быть, по какому-нибудь совершенно невероятному стечению обстоятельств, она осталась бы в живых.       Ровена МакЛауд, черт возьми, всегда оставалась в живых. И почему-то в последний раз решила не убегать от судьбы. Возможно, в отличие от него, она оказалась готова. Или просто смертельно устала. Сэм не знал и не знает до сих пор, в чем же конкретно состояла причина ее смирения, но ненавидеть себя меньше от этого не получалось.       Она не упрекала его за то, что он сделал. Он же себя – откровенно презирал.       Сэм мог бы молиться ночами. Как делал в детстве. И до личного знакомства с Богом. Молиться за нее. Но он предпочитал кое-что другое – потому что молиться все равно было некому. Да и унизительным это казалось после всего, через что они прошли.       Сэму теперь очень нравится спать. Поскольку так он – пусть и ненадолго – снова может видеть ее. Каждую ночь, со дня закрытия Разлома, ему снятся ее глаза и смех.       Прошло уже две недели. Но для него они тянулись, словно самый длинный и болезненный день в жизни. Даже закольцованный кошмар, который однажды устроил Сэму Гавриил, уже не выглядел чем-то настолько же ужасным, в сравнении с одной простой, но разящей мыслью: я убил ее.       Наверное, потому, что время искажало воспоминания о прошлом, делая его опасность смазанной и едва осязаемой. А Ровена была для Сэма свежей раной. Кровоточащей и беспрерывно ноющей.       При свете солнца Сэм теряется внутри себя: грызет и проклинает, бесконечно прокручивает произошедшее, из раза в раз пытаясь придумать невозможные в реальности, но такие соблазнительные в мыслях альтернативные варианты развития событий.       И только во сне может позволить себе капельку спокойствия. Ему видится, будто снова настал чертов Апокалипсис – и не тот, что сейчас, а прежний, с Амарой, еще не спятившим окончательно Чаком и прочими прелестями; видятся времена рождения Джека и даже то, когда они только узнали про Книгу Проклятых. Вы, вероятно, захотите назвать Сэма сумасшедшим – да он, на самом деле, и сам так о себе думает. Но все же в видениях этих ему хорошо. Потому что рядом она. Бойкая, высокомерная, почти не бесплотный дух.       Сегодня вот тоже пришла.       Сэм открывает глаза – и видит ее. Стоящую у окна. В лунном свете. И неважно, что никакого окна в бункере быть не может априори, – Сэм легко позволяет условностям сна играть с собственным разумом.       Тень от ее силуэта растягивается по всей комнате и падает на постель Сэма. Он хочет коснуться ее, пощупать проекцию пальцами, но замирает. Не потому, что это попросту невозможно, а потому, что она оборачивается.       – Здравствуй, Сэмюэль.       Опять это кичливое, нарочито надменное обращение. Со временем Сэм к нему привык. И даже полюбил.       Слышать его так приятно, смотреть на ее легкую приветственную улыбку – и подавно.       Он отвечает коротко:       – Ты.       – Я.       Подол ее платья шелестит по разбросанным на полу листам, пока она подходит ближе. Сэму на секунду кажется, что в животе у Ровены он видит кровавую пульсирующую рану. Потому что платье на ней то самое, розовое. В нем она и умерла.       Сэм знает, что спит. Он сильно жмурится, и вот никакой дыры на ее одежде уже нет. Это успокаивает, но одновременно с тем тревожит.       Он приподнимается на локтях, оглядывая ее образ детальнее. Она никогда еще не снилось ему такой. Сотканной из разных временных отрезков. Да, выглядит она почти так же, как в день своей смерти, но в руках у нее ее потрепанный дорожный саквояж. Будто она приехала в бункер, просто чтобы снова помочь с очередным делом.       Ровена замечает в его глазах сомнение и замирает на полпути. Спрашивает настороженно, чуть склонив голову:       – Что с тобой, Сэмюэль?       И это кажется еще одним сломом. Прежде Ровена, которая ему снилась, ни разу не подбиралась словами или действиями к теме собственной смерти. Ошарашенный Сэм с ответом не находится.       Но Ровена решает этот вопрос сама. Заметив под ногами, помимо прочего мусора, множество смятых истоптанных листов, она поднимает несколько и зачитывает вслух некоторые отрывки:       «Не знаю, что я должен был сказать или сделать, чтобы ты осталась невредима. Мысль об этом не дает мне покоя, и я чувствую, будто вместе с тобой в пучину рухнула и часть меня…»       «Иногда мне кажется, что я совсем тебя не знал, несмотря на все, что нас объединяло. Пожалуйста, Ровена, я прошу об одном, всего одном шансе исправить это…»       «Ты помнишь, как мы пытались вернуть Джеку его душу? Спасибо тебе за старания. Учитывая даже то, как все в итоге повернулось, я благодарен тебе до глубины души. Он был мне как сын. На самом деле, это все происходило совсем недавно, но теперь у меня такое впечатление, словно прошли годы…»       А потом она смеется. Заливисто, несдержано.       – Ты что, сентиментальный мальчишка? Сожги их. Как сжигали ведьм в Салеме. Весело тогда было.       Сэм закатывает глаза, но все же беззлобно. Совсем немного колит то, что даже Ровена из его видений не желает играть по заготовленному сценарию. Он думает с упреком:       Ну почему ты не заглянула в шкатулку? Там же лежат специально заготовленные варианты, выверенные, правильные! А не эти, обрывочные и нелепые.       Но вслух другое:       – Не могу.       Уверенный взгляд ее сияющих фиолетовым глаз озаряет комнату на мгновение, и все вокруг вспыхивает пламенем. Она словно плывет к нему по огненной реке, и он не может заставить себя оторвать от нее взгляд. Сэм не боится происходящего. Только усмехается про себя:       Конечно, никакого уважения к моим чувствам. В твоем стиле ворваться, переворошить, сделать по-своему.       Ровена будто в голову ему пробралась, потому что на лице ее тоже начинает играть ухмылка.       Она забирается к Сэму на кровать и оставляет огонь позади, чтобы тот им не мешал.       Он тут же чувствует, как в нос забился запах сирени. Она всегда пахла как-то по-весеннему, цветочно, но сейчас Сэма посещает задорная мысль о том, что фиолетовый – пожалуй, цвет не только ее магии, но даже аромата, который шлейфом тянется за ней.       Поражало, как она заставляет его думать о подобных приятных глупостях даже в такой ситуации.       Ровена нежно гладит Сэма по щеке и просит:       – Ложись, мой мальчик.       Он повинуется. Укладываясь на левый бок, кладет руку под голову и молча наблюдает за тем, как она опускается рядом.       Затем Сэм прикрывает глаза. Чувствует на своих волосах ее маленькую ладошку и наполняется успокоением. Думает с наивной надеждой:       Если все, что было прежде, – сон, не хочу просыпаться.       Решает признаться, пусть даже так, понарошку:       – Я скучаю по тебе…       Но его выдуманная Ровена ведет себя как самая настоящая. Обезоруживает хлестко, безжалостно:       – Знаю, Сэмюэль. Но тебе нужно идти дальше.       Все еще не открывая глаз, он упирается:       – Я не представляю, что там меня ждет.       Она продолжает убеждать:       – Это не повод бояться. Дорогой, ты прошел Ад и Люцифера. Не думаю, что теперь есть что-нибудь, что тебе не по зубам.       – Ты тоже.       – Но это не единственное, что нас связывает.       И он прижимается к ней сильнее, утыкается носом в волосы, шепчет с надрывом:       – Хочу с тобой…       – Тише, мой мальчик, – успокаивает она.       С ней так хорошо, что Сэм почти плачет от безысходности.       Их отношения всегда были сложными и неоднозначными: он то хотел усадить ее к себе на колени, то благоговейно выслушивал от нее наставления. Кого она в нем видела при жизни? Потенциального любовника? Сына? Преемника? Он не знал, и вряд ли когда-нибудь теперь узнает. Но Сэм твердо уверен в одном: когда она растворится в его объятиях, он разобьется совсем.       Что ж, так и случилось. Он проснулся один. В холодной постели. Прижимая к себе подушку, которую стащил во сне из-под головы. Она не пахла сиренью. И ее никогда не касались почти огненные, грубоватые на ощупь пряди.       Окончательно покалеченный, он сжался вокруг нее, как ребенок, и наконец позволил горю не только сдержанно вытекать слезами из глаз, но и окутать тело целиком, выплеснуться глухими рыданиями.       Потом поднялся, дезориентированный и обессиленный. Собрал с пола несчастные писульки и спрятал их в дальний ящик. О том, чтобы последовать совету эфемерной, но в реальности навсегда покойной Ровены, он и не подумал. Сжечь? Нет уж, увольте. Проще до смерти изрезать на лоскуты душу, чем проститься с единственным из оставшихся доказательств их связи. Даже если связывать уже было некого.       Сэм и дальше будет думать о ней. Даже после того, как они встретятся в Аду и он поймет, что она на своем месте и вполне счастлива. Даже когда погибнет брат, а сам Сэм обзаведется своим маленьким Дином. Рыжина ее волос, сияющие фиолетовым глаза и надменная саркастичная улыбка – вот что будет последним видением Сэма Винчестера перед смертью.       Потому что, когда крепко привязываешься к кому-то, воспоминания об этом человеке не оставляют до самого конца. И им глубоко плевать, испепеляющий или озаряющий эффект они имеют. Чаще это просто все вместе. Хаос чувств, да и только.