Часть 1

Мама. В день, когда Веронике исполнилось пять, мама неожиданно подозвала и посадила к себе на колени. Женщина с любовью погладила свою дочку по волосам и заглянула ей в глаза. — Солнышко, маленькая, послушай маму и запомни то, что я скажу тебе. В этом мире мы не можем верить никому. Совсем никому, помни это. Возможно, я не всегда буду рядом, но кроме меня не верь, пожалуйста, никому. Эти её слова отложились в голове ребёнки и, будучи маленькой девочкой, которая во всём верила маме, она поклялась маме не верить никому. Годы шли, девочка уже перешла во второй класс, а мать с каждым днём угасала – бессонницы и постоянная тревога оставили на женщине неизгладимые следы в виде глубоких морщин и больших фиолетовых кругах под глазами, но, тем не менее, девочка никогда не видела, чтобы на лице её любимой мамы было что-то кроме искренней улыбки. Правда вечерами, когда они вместе сидели на стареньком потрёпанном диване и смотрели телевизор, Вероника не раз замечала в корнях волос мамы седину, которую особенно видно было на каштановых волосах женщины. Странно было ещё то, что в последнее время мама слишком часто предлагала посмотреть что-то вместе, а совсем недавно предложила Веронике не пойти в школу и сходить в кафе, погулять, заглянуть в кино. Девочка удивилась, но не отказалась. Однако внутри её мама медленно сгорала, каждый день, обвиняя себя во всех возможных грехах, каждый день, откладывая разговор с дочерью, а поговорить им было о чём. Хотя бы о том, что отца девочка никогда в своей жизни не увидит и что он не уехал заграницу на остров где потерял связь с миром и теперь его ищут, а умер. Умер самой жалкой смертью из всех возможных, постиг судьбу бутерброда с маслом, был нагло сожран группой из трех монстров, которые в обычном своем виде были похожи на людей и именно поэтому Веронике стоит держаться от них подальше. Мама же попросту боялась. Боялась за дочь, что в будущем её будут преследовать кошмары, боялась и за себя, потому что девочка могла проболтаться кому-то и её бы точно забрали в психиатрическую клинику. А больше всего она боялась, что они исполнят своё обещание, данное в день, когда они сожрали её мужа, отца Вероники. «Мы ещё вернёмся и за тобой» - шесть слов отпечатались в памяти женщины как если бы их высекли на камне. А потом…. А потом после школы Веронику позвала к себе классная руководительница и попросила сесть. — Вероника…. Сегодня твоей мамы не стало. Ей стало плохо в магазине, она вышла на улицу…. Врачи не успели приехать. Сначала девочка сидела, не понимая, что ей говорят, но когда смысл сказанного учительницей наконец-то дошел до разума Вероники, она даже не дослушала до конца…. Будто тысячи иголок разом насквозь пронзили голову девочки, и нечеловеческий крик вперемешку с плачем сорвался с её губ. Слёзы сами потекли по щекам, лицо девочки скосило от боли, и она согнулась пополам, упав лицом в собственные колени громко рыдая. Своими короткими детскими ноготочками она вонзилась в кожу на икрах, разрывая колготки и царапая кожу, и снова закричала и потом, громко всхлипнув, поднялась и вытерла лицо о школьный пиджак, оставив на нём мокрые следы. — Вы врёте, - губы девочки дрожали, как дрожало всё её тело, будто её било током. – Вы врёте! Врёте! Она тихо заплакала. Не придумав ничего лучше, учительница села рядом и нежно гладила её по спине. — Мы связались с твоей бабушкой. Она давно знает о самочувствии твоей матери и согласна растить тебя до твоего совершеннолетия, поэтому ты не останешься одна. Девочка слушала, но не слышала, слова снова проходили мимо неё, в ушах словно стоял толстый слой желе, а какой-то внутренний предохранитель в голове девочки перегорел и эмоции исчезли. Только почему-то захотелось спать. Дальше дни тянулись как в тумане – временно девочку забрала к себе близкая подруга матери Вероники – по совместительству классной руководительницы начальных классов, а именно класса Вероники. Так должно было быть до приезда бабушки Вероники. Неделя пронеслась незаметно для девочки, большую часть времени она лежала на кровати, смотрела в стену, отказывалась есть и мыться и что-то шептала. Учительнице сложно было разобрать, о чем она шепчет, да и она не пыталась – сейчас ей нужен был покой. Похороны были в день приезда бабушки Вероники – Ангелины Николаевны, страшной женщины, которую боялись по всей стране. Чтобы не затягивать, в этот же день девочку она и собиралась забрать, поэтому первым делом на утро учительница пошла уговаривать девочку привести себя в порядок. — Это последний раз, когда ты сможешь увидеть свою маму, ты точно уверена что хочешь быть не умыта, с грязными волосами и с неприятным запахом? Всё же ты – гордость твоей мамы. Не думаю, что она бы хотела, чтобы ты была на её прощальном празднике в таком виде. Странным (даже каким-то магическим) образом эти слова подействовали, и Вероника поднялась с кровати. — Вот и умничка, - учительница прижала хрупкое, по-детски пухленькое тельце Вероники в маечке и шортиках к себе и нежно погладила по спинке, - ты всегда была очень сильной девочкой, я и не сомневалась. Она помогла ей распутать волосы и хорошо промыть их, девочка самостоятельно помылась и Вероника была готова. Учительница даже не стала спрашивать, точно ли девочка собирается идти, потому что она собиралась. Людей в их квартире было немного, но всё равно в доме висела неприятная тишина, пока священник читал молитву у гроба. Гроба, почему-то закрытого, но, по словам врачей, мама Вероники умерла от остановки сердца. Дальше они все вместе поехали на загородное кладбище. Погода на улице стояла тошнотворно приятная – ярко светило солнце, а на небе не было ни единого облачка и счастливые дети бегали на площадках, пока маленькая несчастная Вероника уныло смотрела в окно, мечтая вернуться назад, чтобы еще хоть раз сказать маме, как же сильно она её любит. Но всё уже потеряно, никогда они не обнимутся, никогда не посмотрят какой-то дурацкий фильм или мультик. Никогда не заснут обнимаясь. Самая родная во всём мире человека лежит в деревянной коробке обитой изнутри проклятым красным бархатом и нельзя даже взглянуть на её лицо по какой-то глупой причине. Голова под платком девочки зачесалась, и она потянула руку к этому месту. Неловким движением она совершенно случайно уронила платок и потянулась, чтобы поднять, но учительница (к которой Веронике следовало бы обращаться Антонина Николаевна, или просто тётя Тоня) сделала это раньше и повязала его обратно, спрятав короткие волосы девочки. На кладбище слышна была только молитва и громкие крики птиц. Первую жменю земли Антонина за руку вывела бросить Веронику. Девочка послушно набрала и опустила на крышку гроба небольшую горстку земли и у неё закружилась голова, а слёзы сами по себе побежали к подбородку. — Мамочка…. Только сейчас пришло осознание, что она сама сделала шаг к концу, в котором никогда больше не увидит маму. Следующей вышла бабушка Вероники. В абсолютной тишине, невозмутимо и непоколебимо она освободила свою руку от белой перчатки, которые носила, и бросила горсть земли, отправляя родную и единственную дочь на место последнего отдыха. Ни единой мышцы не дрогнуло, ни одна эмоция даже тенью не промелькнула на остром, строгом и пугающе красивом, хоть и уже постаревшем, лице женщины. Сквозь слёзы Вероника видела только руку бабушки – худую, костлявую, в морщинах, с тонкой бледной кожей и идеальной формы ногтями. Она внушала девочке недоверие и какой-то страх. Третья горсть земли была от деда – низенького человека, похожего на какого-то жука в дорогом костюме. На его большом пальце был большой золотой перстень, и он тоже напугал девочку. Что она для себя отметила – бабушка была намного выше деда, но у них обоих были тусклые голубые глаза, совсем не похожие на глаза её мамы. Её ярко-синие добрые глаза, которыми она всегда улыбалась, даже если ей было тяжело, даже если денег не хватало на еду, даже если она тяжело болела и всё равно вынуждена была работать, она всегда улыбалась и выглядела доброй, чем очень сильно отличалась от своих родителей. Да, они были богаты, но в мыслях матери Вероники никогда и не было просить помощи – она сбежала от них, сбежала навсегда и не хотела зависеть от них никак. Они были против всего, что она хотела, а особенно против её возлюбленного. Четвёртая горсть земли была от лучшей и единственной подруги – Антонины, а дальше к яме подходили коллеги с одной из подработок – офиса, в котором мама приходила убрать дважды в день. И то пришло их только трое – начальник, чтобы выразить соболезнования и сказать пару пустых слов «я видел, что она уставала, и я предлагал ей отпуск», чтобы поднять репутацию, и две офисные работницы, с которыми она немного общалась. И вот, наконец, треклятый ящик погребли под землю навсегда. Возле временного креста поставили два венка – от коллег и от подруги, сверху положили три букета, а на табличке осталась надпись – «Любовь Эрнестовна Горянова. Любящая и любимая мать, прекрасная дочь, отличная коллега». Цепочка слёз снова покатилась по лицу девочки, но она тут же вытерла их – мама была бы против этого. Она точно не хотела бы видеть, как её любимая дочь плачет, а она не была плаксой, она была сильной девочкой. Очень сильной. Бабушка (Веронике было сложно называть её так, но она пообещала тёте Тоне не называть бабушку по имени-отчеству, чтобы привыкнуть к ней быстрее) подошла к девочке и положила руку на её плечо. — Сейчас ты быстро собираешь только самые важные для тебя вещи, мы уезжаем. Девочка послушно кивнула и всхлипнула внутрь себя – звук больше напоминал икоту, но сдержалась и не заплакала, просто на всякий случай, чтобы не разозлить бабушку, потому как та выглядела крайне грозно и устрашающе. И вот все присутствовавшие сели по машинам. Вероника обратно в машину к своей учительнице, где, наконец, заплакала. Все слёзы, что она держала в себе, вылились почти мгновенно вместе с тихим воем. За эти две или три минуты плача слюнка маленькой струйкой стекла изо рта девочки вместе со слезами на колени, которые выглядывали из-под чёрной юбки девочки. Когда она успокоилась, Антонина почти сразу салфеткой вытерла маленькое личико девочки и крепко обняла её. — Всё будет хорошо, ты справишься. Всем тельцем девочка прижалась к ней и тихо всхлипывала. Весь кошмар только-только начинался. Из всех вещей девочка забрала все свои мягкие игрушки – маленький мишка, котик и плюшевый ёж, свою любимую пижаму, в которой она спала возле мамы в последнюю ночь её жизни, свою любимую книжку с рассказами и любимую книгу матери – потрёпанная, старенькая толстая книга на французском языке. От неё всё ещё немного пахло мамиными духами и это сильно навеяло воспоминания. Девочка не понимала, о чём книга – она даже не могла перевести её, но ей очень хотелось сохранить эту книгу себе. Вот её сумка собрана и она выходит вслед за бывшей классной руководительницей из подъезда, где её уже ждёт такси, в котором сидит бабушка, а на скамейке у дома собрались одноклассники, чтобы попрощаться. Обнявшись напоследок со всеми друзьями, девочка открыла дверь в машину и села на заднее сидение за водителем. Бабушка окинула её взглядом с ног до головы и приподняла одну бровь вверх с небольшим презрительным фырканьем. — Выглядишь как оборванка. По приезде домой мы купим тебе нормальную одежду. Она сделала сильное ударение на слове нормальную, что заставило девочку почувствовать себя крайне дискомфортно, будто она сама какая-то ненормальная и её саму требуется заменить. Оставшуюся дорогу они ехали в гробовой тишине. Аэропорт – громкое и шумное место – заставил Веронику сильно нервничать, а по спине пробежали тысячи мурашек. Он был переполнен. Сотни людей и громкий шум… До самолёта она шла, молча следуя за бабушкой как в тумане. Дед уже давно жал их в салоне – естественно в классе люкс, где сиденья были массажные и с подогревом, можно было заказать любую еду или алкоголь, а так же всё выглядело крайне торжественно и дорого. Девочка села на место у окна и стала ждать взлёта. Через десять минут они уже пролетели зону турбулентности. Вероника всё упорно смотрела в иллюминатор, вглядываясь в облака и думая о жизни с бабушкой. Какая она на самом деле? Всё такая же грозная, или дома будет добрее? Девочка не знала, но надеялась, что бабушка окажется доброй. Дальше – новый дом, в котором они оставили вещи и водитель дорогого автомобиля – собственности бабушки – повёз их в торговый центр, где бабушка выбрала для Вероники достойную одежду. Несколько белых блузок, домашние костюмы, женские галстуки-бабочки и четыре юбки – темно-синяя, черная, коричневая в клеточку и бордовая. Во всём этом маленькая восьмилетняя девочка выглядела намного старше своих лет и крайне хрупкой. Вечером сразу после ужина, который, надо сказать, выглядел очень дорого, вся еда была высшего качества, даже близко не стоящая с пюре быстрого приготовления или поджаренного хлеба, но она не доставила Веронике ни капли удовольствия. То ли из-за ужасного настроения девочки, то ли из-за холодной неуютной обстановки в доме, но ей категорически не хотелось даже притрагиваться к еде. Однако же она впихала в себя тарелку салата «Цезарь» домашнего приготовления и два бутерброда с чёрной икрой и, встав из-за стола, поблагодарила за вкусный ужин. В своей комнате девочка открыла, наконец, сумку со своими вещами, на дне которой лежала та самая книга. Дверь в комнату была закрыта, поэтому девочка достала её, прижала к груди и тихо-тихо заплакала, обнимая последнее, что связывало её с матерью. Книга (скорее всего из-за того, что она была очень толстой) выскользнула из маленьких ручек девочки и с грохотом упала на деревянное покрытие пола, раскрывшись и, само собой, разлетевшись. Вместе с помятыми страницами выпал и небольшой конверт, который, судя по всему, лежал где-то почти в конце книги. Девочка трясущимися руками собрала все выпавшие страницы обратно в книгу и быстро спрятала конвертик подальше, ровно за секунду до того, как в комнату к ней зашла бабушка. Грозно сверля девочку взглядом, она задала один единственный вопрос. — Что упало? Сглотнув слюну и стараясь не смотреть в бабушкины ледяные голубые глаза, девочка протянула ей книгу. — Я…. Я просто смотрела старую мамину книгу. Прости… - недолго подумав, она добавила, - ...те. Бабушка не стала брать книгу в руки, лишь ещё раз окинула девочку взглядом и вышла, закрыв за собой дверь. Девочка не могла знать и сотой доли мыслей своей родственницы, в то время как та едва сдерживала слёзы, вовсю пытаясь и дальше скрываться за маской яростного безразличия ко всему происходящему, стараясь изо всех сил и дальше внушать окружающим только страх. Врать же самой себе женщина никак не могла – она все-таки бесконечно сильно любила свою дочь, пусть ни разу не показав этого и ни разу не сказав ей о том, как же сильно она любила её и заботилась и как мечтала об её счастливом будущем. И вот сейчас, спустя долгие годы, она узнала, что подаренная матери Вероники на шестнадцатилетие книга все эти долгие годы хранилась у неё и, судя по состоянию книги, не раз зачитывалась. ~ Письмо Девочка долго караулила, когда же во всём доме потухнет свет, чтобы достать украденный со стола в одной из многочисленных комнат карманный фонарик и, спрятавшись под одеялом, начать читать послание мамы. Лист в целом выглядел каким-то помятым. По всей записке виднелись разводы чернил, будто на неё что-то разлили. Но девочка быстро сообразила – мама плакала, пока писала это. Её это даже не удивило – последние месяцы своей жизни мама всё время выглядела подавлено, но никогда не показывала это. А врать у неё всегда получалось плохо. Тёплые воспоминания захлестнули девочку, и три слезинки почти одновременно сбежали по её щекам, но она тут же вытерла их и приступила к чтению. Дорогая моя, я знаю, что возможно была не самой лучшей матерью. Но я всегда, но я очень правда старалась стать для тебя такой. Скорее всегда ты читаешь это когда меня уже, когда я уже покинула тебя. Солнышко, ты ведь помнишь, когда-то однажды я уже говорила тебе – опасайся всех и не верь никому. Пожалуйста, запомни это навсегда, прошу тебя, умоляю тебя. Я не могу всего рассказать тебе, даже не могу всё написать, но послушай последний совет мамы – никому не верь. Скорее всего, тебя заберет к себе бабушка. Пожалуйста, не ненавидь её. Она, возможно, не умеет давать любовь, но она не плохой человек. Постарайся полюбить её. В своё время мы не смогли найти общий язык, но ты ведь не повторишь моих ошибок, так ведь? Я люблю тебя солнышко. Остерегайся всех. И помни обо мне, хорошо? Не плачь много – я ведь знаю, ты у меня сильная девочка, никогда не плакала по пустякам, как твоя глупая мама. Знаешь, пока я пишу, ты так тихо сопишь на кровати, поджав под себя одеяло. Знаешь, я ведь допишу и пойду, лягу рядом. И ты…. Когда будет тяжело, пожалуйста (здесь было особенно много капель, текст едва читался, но девочка, напрягшись, всё же прочитала написанное) представляй, что я рядом. И обещаю, я всегда буду рядом с тобой. Я всегда буду любить тебя. Остатки записки были исчёрканы ручкой. Из всех написанных там слов девочка смогла разобрать только одно – папа. А что именно мама хотела сказать о папе? Так и размышляя, она заснула, спрятав под кровать письмо с фонариком. Следующий день был особенно тяжёлый – бабушка знакомила её со всеми родственниками, отвела в парикмахерскую, где Веронике подравняли волосы, а заодно привели маленькие детские неаккуратные обкусанные ногти в порядок. И это было только началом…. Вместе они сходили в школу, вместе купили всё необходимое и всё это - в абсолютной, проклятой, пронизывающей тишине, за всё время бабушка не проронила ни единого слова в адрес девочки, разговаривая только иногда с водителем, продавцами и учителями в школе. Адский день подходил к концу, до ужина оставалось минут двадцать и, заперев дверь в свою комнату, новыми только купленными карандашами на чистом белом альбомном листе, девочка начала рисовать. Может, получалось и не так уж ровно, совсем не профессионально, но девочка старалась, как могла и за пятнадцать минут на бумаге родилась кривенькая копия бабушки (Вероника нарисовала её с улыбкой), её, дедушки и их водителя в цветочном поле, где ярко-ярко светило солнышко. Радостно улыбаясь, девочка вышла из своей комнаты и с горящими глазами, она выбежала из комнаты и тут же вспомнила правило – не бегать. Спокойным шагом, стараясь почти не улыбаться, она глубоко вздохнула и зашла в комнату бабушки. Бабушка…. Была похожа на статую. Она, почти не моргая (и Вероника даже спросила себя, а дышала ли она?) смотрела прямо в телевизор, но её взгляд был какой-то пустой, бездушный и почти что мёртвый. Девочка подошла ближе, бабушка посмотрела на неё. — Вот. – Голос девочки дрожал, но она уверенно протянула бабушке рисунок. – Это для тебя. Бабушка встала с кресла и взяла рисунок из рук девочки. Та в свою очередь нервно пошатывалась. Шаг. Шаг. И вот бабушка возле стола. Неужели она повесит тут рисунок? Неужели поставит в рамочку? Вероника не успела додумать до конца – её мысли прервал звук сминаемой бумаги, а в следующую секунду взгляд приковала костлявая сухая бабушкина рука, опускающая смятый рисунок, созданный с огромной любовью, прямо в центр корзины для бумаг. Секунды растянулись, будто жевательная резинка, воздух вокруг пропитался чем-то липким, а в горле застрял огромный ком, но Вероника сдержала слёзы. Она поникла и абсолютно беззвучно вышла из комнаты. Остаток дня промчался быстрее, чем мог бы. Девочка поужинала со всеми за столом. А поужинала ли? Не помнила. Да и в целом воспоминания об остатке этого дня исчезли, как плохой сон исчезает, если умыться. Зато в голове вновь и вновь прокручивалась одна и та же сцена. Бабушка берет рисунок. Бабушка смотрит на него. Бабушка сминает. Бабушка выкидывает. Было ли это такой сильной трагедией? Для Вероники – вполне. Она будто долго строила прекрасный мост, а его подожгли, когда она стояла в самом центре. Этой ночью она много плакала. Свернувшись калачиком, беззвучно крича в подушку, задыхаясь, она рыдала как никогда. Ей было ясно одно – бабушка однозначно ненавидит её. Только за что? В чём она провинилась? Что сделала не так? Ответов не было. И в большой пустой комнате, на просторной кровати, под пушистым одеялом обнимая огромную для неё подушку, Вероника хотела одного – хотя бы на пару минут вернуть маму. Хотя бы на пару минут, чтоб снова, как в старые добрые времена обнять её, сидя у неё на коленях и прошептать на ушко «мамочка, я люблю тебя». В абсолютной тишине и темноте, бабушка Вероники встала с кровати, стараясь не издавать лишних звуков. Она прошагала до своего стола и нагнулась к корзине для бумаг, где на самом верху лежал смятый рисунок. Она много думала, вспоминая собственную дочь, и всё-таки достала помятый лист бумаги. Тихонько расправляя его, она прошла к окну, откуда лунный свет позволял немного разглядеть нарисованное. Вероника, водитель, её муж и она сама. Улыбается. А когда же она на самом деле в последний раз улыбалась? Трудно сказать. Но одно она знала точно – в этот раз она будет достаточно строга, чтобы сохранить хотя бы внучку. ~ Зарождение. Трудно сказать, когда начался самый ад. На следующий день после того, как Вероника решилась сделать шаг навстречу бабушке или чуть позже, потому что обе они почти сразу отдалились подруга от подруги больше, чем возможно было. Бабушка предпочитала молчать, передавая приказы взглядом, Вероника же легко их читала. Обычно всё было понятно – бабушка требовала уйти с глаз, потому что в очередной раз должны были прийти очередные важные люди. Нельзя сказать, что девочке это не нравилось, даже наоборот, возможность не видеть лица бабушки только радовала. Одиночество оказалось приятнее компании бабушки. Всё изменилось так же резко, как и в прошлые разы. Вероника получила два за контрольную работу по математике. Обычное дело для дело для девятилетней ребёнки, всего в третьем классе. Но кто же знал, что бабушку это разозлит настолько сильно, что в своей привычной манере она позовёт Веронику в комнату, закроет дверь и жестоко, как зверя в цирке, накажет избиением плетью. После пары таких инцидентов Вероника поняла одну вещь – её здесь любить не будут точно. Как бы ни хотелось сдержать данное обещание, сейчас ей нужно хотя бы выжить. Бабушка оказалась профессионалкой – следы на спине не оставались. Она клала Веронику на кровать, сверху накрывала мокрой простынёй и била. Всё что ей нужно было – причинить Веронике боль, но, не оставив следа. В первый раз Вероника пыталась закрыться, за что получила сильнее. Единственным выходом было терпение. Терпеть, терпеть, молча, через боль и унижения, закусив губу и сжав кулаки терпеть. Подчиняться, чтобы выжить. Другого выхода у девочки не было – бабушка по-прежнему была очень влиятельной. Да и кто поверит ей, потерявшей родную любимую маму и возможно сошедшей с ума от горя? И, даже если Вероника расскажет кому-то, следов нет никаких и поверят её взрослой состоятельной бабушке, а не маленькой ребёнке. Каждый раз, стоило ей произнести имя девочки вслух (а говорила она это с каким-то презрением, и всегда ставя ударение именно на «о»), тело Вероники с макушки до пяток покрывалось россыпью мелких мурашек, превращая ей кожу в ощипанную курицу. К десяти годам Вероника сломала себя изнутри. Ежедневные дела, которые для кого-то казались пустяковой мелочью, заставляли девочку чувствовать себя отвратительно. Уроки, домашние задания, дома уроки манер и этики, бесконечные приёмы, на которых она должна выглядеть идеально, даже чтобы цвет её белья подходил к юбке, волосы всегда одной длины, ногти одной длины, похожие блузки, всегда до тошноты гладкие и чистые. Всегда чистые. Если Вероника оставит пятно – бабушка накажет. По этим причинам в десять она уже не плакала ночью. А смысл? Слёз не осталось, а если бы и были – они не помогают. Возможно, кто-то считает, что нельзя держать эмоции в себе, но если бы она продолжила плакать – чем бы она жила? В жизни Вероники осталась только печаль вперемешку с глубокой душевной болью. К одиннадцати надежда умерла. Нет, конечно же, не на ровном месте. Сначала она зародилась. Результаты психологического теста, проведённый школьной психологиней несколько насторожил женщину, и она вызвала местную психиатриссу и девочку к себе в кабинет, где женщины тщательно опросили девочку и провели несколько тестов, благодаря которым поставили ей диагноз – тревожное расстройство. Тогда родилась надежда глубоко в душе девочки. Ей помогут! Её спасут! Не помогут. Бабушка разобралась быстро – женщин убрали с их рабочих мест, и Вероника больше их не видела. Не спасут. Она была наказана за своё поведение. Снова. Снова. Снова. Теперь Веронике было приказано всегда врать в таких тестах. Врать, чтобы результаты были идеальными, чтобы сама она всегда была идеальна, чтобы не позорила и не сердила бабушку. Тогда надежда умерла окончательно. В двенадцать она впервые порезала себя. Вырезала табличку для домашнего задания и что-то в голове щелкнуло – лезвие ножниц резко полоснуло по телу, под начинающей расти грудью, глубоко, оставив глубокий след, который и после оставался с ней в виде шрама. Тогда она поняла, что может наказать себя сама, что от этого ей становится проще, что жизнь станет легче и последующие несколько месяцев девушка резала себя под грудью. В дальнейшем это потеряло всякий смысл – совсем не помогало, лишь ухудшало её состояние и с каждым разом ей хотелось всё больше, больше и больше. Проще уже было бросить и оставить в себе. Но всю свою жизнь Вероника помнила мамину просьбу – никому не верить. Никогда. Её же она и выполняла, поэтому в школе осталась за бортом – без друзей, без поддержки. Одна она идеально вытягивала оценки, одна справлялась с душевной болью, одна терпела унижения бабушки, которая слишком внимательно следила за ней. В комнате – идеальный порядок. Всё всегда сделано, идеальная причёска, идеальный внешний вид. Вероника собой больше напоминала нежную и хрупкую фарфоровую куклу, под миниатюрной одеждой которой скрывались большие сколы, дыры и трещины, но которая даже в таком состоянии оставалась неизменно идеальной. В шестнадцать Вероника потеряла любые эмоции, никогда не улыбалась, что, к слову, шло к её строгим чертам лица как ничто другое. Всегда серьёзный и безжизненно пустой взгляд под полуопущенными веками, строгие очертания лица, прямой гордый нос и утончённый подбородок – деду она напоминала бабушку в её молодости, поэтому он иногда безуспешно пытался заговорить со своей внучкой. Девушку полоумный старик мало интересовал, поэтому она предпочитала никогда не оставаться в его компании. Он раздражал всем. Звуками, которые издавал, когда они все вместе каждый вечер ужинали, раздражал вечным запахом одеколона и коньяка, раздражал голосом и противной улыбкой какого-то извращенца. Вероника ненавидела его. Ненавидела всей душой и сердцем даже больше чем бабушку, потому что знала – в их бедах виноват только он. С виду казалось, что вообще всем заправляет бабушка – она руководит бюджетом, она следит за всеми действиями Вероники, она регулярно составляет все планы на каждую неделю, и она же руководит всем в доме. Но с другого ракурса, с внутренней стороны было видно – ею руководит никто иной, как дед. Из-за него бабушка такая холодная всегда, из-за него и мама сбежала. Ненависть к этому мужчине подкреплял и тот факт, что бабушку замуж за него выдали не по её воле. Но даже этот факт не позволял Веронике простить её. Это было невозможно и вся та боль, что годами хранилась в её маленьком разбитом сердечке, составляла почти всю её сущность. ~ Взрыв Годы шли. Веронике исполнилось уже шестнадцать и почти все её эмоции погибли уже давно, вместе с надеждой. Нет, конечно, она умела заставить себя улыбаться на важных бабушкиных приёмах, умела там же и смеяться, ровно, как и показывать заинтересованность на уроках, где всегда старалась работать как можно усерднее, чтобы лишний раз не злить бабушку, но всё это было сплошным фарсом. На деле ей было всё равно на окружение, на учёбу, на приёмы, на учителей и тем более на всех бабушкиных друзей. Всё было ложью, пустышкой, обычной дешёвой игрой, над которой девушка даже не пыталась стараться, но окружающие верили. Для них она стала точной копией её бабушки, даже на фотографиях они были как две капли воды похожи. А Ангелина Николаевна оставалась безумно красивой женщиной даже в свои годы. Всегда ровная осанка, всегда прекрасная улыбка, всегда опрятная одежда и прекрасно уложенные волосы, которые она в жизни не красила, но ей безумно шла её седина. Абсолютно одинаковые с Вероникой черты лица с точностью выдавали их родство – всё тот же прямой нос, остры подбородок и одинаковая форма лица, отличал их, пожалуй, только цвет глаз – бабушка всегда свысока смотрела своими ледяными голубыми глазами. Руки её даже после шестидесяти сохранили гладкую кожу, и поэтому, подписывая очередной договор, держа ручку в тонких длинных пальцах, она с абсолютной точностью внушала партнёрам доверие – если сохранила себя, сохранит и их деньги. Вероника же эту схожесть откровенно ненавидела. Вечное сравнение с бабушкой, которая, в сущности, была монстром и всё детство била её – как замечательно! Продолжайте в том же духе! Но не отрицала того факта, что они похожи – разглядывая себя в зеркале она только больше убеждалась в том, что она абсолютно точная её копия. Это удручало – неужели она станет такой же? Выйдет замуж за человека, который будет ею манипулировать, родит сына или дочь и будет воспитывать как она маму? И это в такое время, в век технологий и наук она будет жить как дворянская семья несколько сотен лет назад? «Бред», - каждый раз сама себя успокаивала Вероника, - «собачий бред, я скоро сбегу. Я найду своего отца, когда убегу и он, конечно же, поможет мне встать на ноги и жить собственной жизнью». И эта мысль и вправду успокаивала – у Вероники снова появлялось желание хоть как-нибудь жить. Ходить в школу, где одноклассники с опаской смотрели на неё и в жизни не просили помочь с контрольной, потому что знали о том, что Вероника откажет всегда. Да даже не откажет – спокойно проигнорирует. Это и было хорошо. Они никогда не лезли в её зону комфорта и в школе хоть немного, но было безопасно. Да, по началу они пытались подружиться, поговорить о чём-то, куда-то пригласить, однако Вероника до сих пор помнила мамину просьбу – никому никогда ни при каких обстоятельствах не верить, и постоянные отказы отбили у одноклассников всяческий интерес к её персоне, что Веронике только шло на руку – можно было лишний раз не беспокоиться. Как бы странно это ни было – школа стала её зоной комфорта, даже, несмотря на необходимость всегда быть активной и абсолютно идеальной. Всё было так, пока в класс к ним не перевели Соню. Все обращались к ней именно как к Соне или Сонечке, что Веронику раздражало. У неё ведь есть нормальное полное имя, к чему это? Конечно же, как и все, Соня захотела познакомиться с Вероникой, не обращая внимания на рассказы одноклассников о нелюдимости девушки. — Соня, - улыбаясь глазами и вскинув брови вверх, девушка протянула Веронике руку, - А тебя я заочно знаю. Вероника, так ведь? Вероника отодвинулась от руки и с недоверием и привычным ей безразличием окинула одноклассницу взглядом. Стоит отметить, Соня никогда не снимала маску. Это можно было бы назвать подозрительным, но объяснялось всё до смешного просто – Соня безумно боялась заболеть, чтобы не пропускать свои балетные тренировки и выступления, которыми буквально жила всю свою жизнь и не представляла без балета своей жизни. Со стороны это казалось странным и милым одновременно. «Милым?» - пролетело в голове Вероники, - «ха-ха, милым. Глупым. Нет, я не считаю её милой, совсем не считаю». — Да и я твоё имя слышала, но меня это не очень интересует. Можешь вернуться к разговорам с друзьями. — Но я хочу поговорить именно с тобой. Ты сидишь одна, может у тебя нет друзей, не могу же я тебя бросать, а. — Я так всю жизнь. И менять ради кого-то я не собираюсь. А теперь оставь меня в покое. Отчего-то в сердце девушки забилось что-то совершенно новое, неизведанное и от этого – неприятно пугающее. От чего к горлу подкатил огромный ком и Веронику затошнило. Соня нахмурилась и убрала руку. — Я добьюсь этого. Клянусь тебе. Мы станем подругами. «Да-да», - подумала Вероника, - «надейся, главное не трогай меня больше, пожалуйста». А голос где-то там, под тем самым чувством в сердце, тихо-тихо попросил Соню не уходить, не бросать одну снова. Умолял спасти. Жаль, Вероника его совсем не слышала. Всю неделю Соня всячески пыталась выйти с Вероникой на контакт. Поговорить, пригласить гулять, хотя бы разозлить, и всю неделю Вероника как маленькая ящерица, избегала Соню и её глупых попыток подружиться с ней. Соня приносила шоколад, конфеты, предлагала сходить вместе в кино – Веронику это абсолютно не интересовало. Ей нужен был покой. Соня же его давать, совершенно не планировала. На несколько уроков она даже садилась к Веронике за парту и пыталась разговорить, и самый святой в мире человек точно позавидовал бы терпению и безразличию к «раздражительнице». Соня хотела было сдаться и прекратить, но под конец недели Вероника сама заговорила с ней. — Может на следующей неделе. Всё, что она сказала и, оставив Соню в абсолютном одиночестве, села в лимузин, вечно забирающий её со школы. «На следующей неделе», - Соня улыбнулась своим мыслям, благо через маску никто не могла увидеть её глупой улыбочки, - «На неделе. Следующей». За выходные Вероника попыталась заговорить с бабушкой больше семи раз, и каждый раз становилось страшно, огромные руки сдавливали её горло. Бабушка не пустит. Ей необходимо знать о каждом шаге Вероники. Значит, бабушка её не пустит. И страх, страх захватывал тело и разум, и каждый разговор Вероника заканчивала, просто спрашивая о пустяках. Два выходных дня, суббота и воскресенье, уже стремились к своему завершению и больше тянуть было нельзя. За ужином, как обычно на своём месте беззвучно поедая рис (больше ничего в горло не лезло) девушка начала разговор с бабушкой. — Я сделала все, что было задано на всю следующую неделю. — Я знаю, - сухо и холодно ответила бабушка, показывая отсутствующий настрой для разговора. — Значит, на следующей неделе в понедельник и во вторник у меня будет больше свободного времени, а у тебя нет никаких планов на эти дни, я помню, - в горле Вероники пересохло, говорить удавалось с огромным трудом. — Продолжай. — И я могу погулять после школы со своей одноклассницей? Бабушка положила вилку и прямо взглянула Веронике в глаза. Это означало, что она злится. Она всегда смотрела Веронике в глаза, если злилась. Это была уязвимая для Вероники зона – она всегда сдавалась, всегда подчинялась. Бабушка выдрессировала её. Как собаку. «Я не собака» - Вероника положила вилку и убрала руки под стол, - «меня нельзя выдрессировать, я не какое-то цирковое животное». Бабушка сразу почувствовала, что Вероника не даст слабину и снова взялась за столовый прибор, показывая, что разговор окончен. — Поступай как знаешь. Впервые за все почти что девять лет, Веронике захотелось искренне улыбаться, но она сдержала улыбку, доела ужин и ушла к себе в комнату, где легла на кровать и впервые улыбнулась не для кого-то. Ощущения были крайне странными, до этого Вероника не улыбалась никогда, только выдавливала надменную улыбочку, когда этого требовалось. А теперь ей хотелось улыбаться и искренне радоваться. Оставалась дождаться понедельника. Ночь тянулась долго – заснуть Веронике совсем не удавалось, и она крутилась в постели, пытаясь не думать о Соне и её глазах, светлых волосах, которые всё время были растрёпаны и иногда собраны в хвост, о её одежде, которая редко была в порядке – верхние пуговицы рубашки часто расстёгнуты, джинсы иногда неровно подвёрнуты, а рюкзак всегда болтался только на одном плече. И всё же, Соня была красивая. Вероника не заметила, как уснула и как она уже оказалась в школе, и даже как пролетел первый урок. На котором, почему-то, не было Сони. Неужели она не придёт? Нет, должна, она должна! И она пришла. Ко второму, слёзно извиняясь за то, что проспала. С души Вероники будто упал огромный камень, и стало так спокойно. — Уснуть не могла все выходные, а тут вырубилась. Привет кстати. Задумавшись, Вероника и не заметила, как Соня нагло телепортировалась прямо к ней, чуть ли не вплотную сев на место рядом. «Если бы она была собакой, она бы, наверное, сейчас улетела, так бы махала хвостом. Такая счастливая», - Вероника рассматривала Соню и обратила внимание на бинты на руках. — Откуда? – она рукой указала на бинты и грозно посмотрела на девушку. — А, ой, в драку влезла вот, случайно. Ноги у меня сильные, а руки не особо, вот и повредилась, - Соня рассмеялась и сняла бинт с левой руки, демонстрируя посинение на запястье, - вот видишь? Так ударила, что себе больше навредила. Вероника сложила руки на груди. Почему-то ей захотелось грозно смотреть на Соню, может даже наругать её, отчитать, накричать. Но она с привычной лёгкостью подавила в себе бессмысленную эмоцию и просто глубоко вздохнула. — Если ты всё ещё хочешь, мы можем сегодня после уроков погулять, всё равно погода хорошая и у меня никаких дел. Вероника изо всех сил старалась казаться как можно более настойчивой и убедительной, чтобы точно не выглядеть так, будто она сама этого хочет. — Правда? Конечно, конечно, давай пойдём! Глаза Сони засияли ещё ярче, чем обычно и она не спрашивая разрешения, крепко обняла Веронику. В этот момент девушку охватила дикая паника. Блузка помнётся, причёска испортится, бабушка будет зла. А если бабушка будет зла, ей будет плохо. Вот почему ещё Вероника не хотела ни с кем сближаться. Они не знают о её жизни, не знают, что нельзя к ней прикасаться, что нельзя мять её одежду и портить вещи. Соня почувствовала, как у её подруги забилось сердце и она задрожала, поэтому поспешно отпустила и начала извиняться. Вероника её перебила и попросила помолчать. Ей нужен был покой, тишина и главное – личное пространство, чего она и попросила. Соня виновато опустила голову и отодвинулась, продолжая тихо извиняться. Уроки закончились быстро – благо, их было не так уж и много, посему наконец-то можно было расслабиться и прогуляться. Вместе Вероника с Соней вышли из здания школы, и Вероника по привычке направилась к уже ждущему её лимузину. — Ты же говорила, что мы погуляем? – Соня печально посмотрела в сторону подруги. — Так и есть. Но мне нужно отдать свой рюкзак. Вероника открыла дверь автомобиля и ровно поставила свой чистый рюкзак, в котором всегда лежало абсолютно всё, что могло ей понадобиться. На соседнем сиденье стояла сумочка, заранее подготовленная Вероникой и в которой были салфетки, пара платочков, расческа и крем для рук. Это те вещи, которые девушка не могла позволить себе не взять. Закинув ремешок-цепочку на правое плечо, девушка закрыла дверь и рукой показала водителю, чтобы тот спокойно уезжал. — Вот это ты аристократка, - Соня хмыкнула, подкинула рюкзак на плечо и двинула головой в сторону, полностью противоположную от дома Вероники, где как раз недавно открылся парк аттракционов. —Я так с детства живу. Бабушка любит идеальный порядок во всем. «Даже во мне и моей голове», - подумала, но не сказала Вероника. — Вот оно как. А меня вот в последнее время не особенно контролируют. Я как начала сама зарабатывать, так от меня и отстали. Соня шла, глядя себе под ноги и изредка посматривая на идущую рядом Веронику, которая держалась прямо, не опуская взгляд под ноги и двигаясь ровно и грациозно. «Фарфоровая куколка. Просто маленькая, хрупкая фарфоровая куколка». — К сожалению, у меня так не получится. — Почему? — Абсолютный контроль. Бабушка любит знать, что со мной, где я и как я. У меня никогда даже не было телефона или компьютера, потому что бабушка не хотела, чтобы я как-то испортилась. Соня не нашла, что ответить, и оставшийся путь они проделали в тишине. По дороге зашли в магазин, и Соня там взяла для себя и Вероники газированную воду с вишнёвым вкусом, которая ей безумно нравилась. Вероника поблагодарила и снова сильно удивила Соню. Она даже пила грациозно, беззвучно, не сминая бутылку и маленькими глоточками. И вот парк был на расстоянии вытянутой руки, можно было заходить и веселиться. Соня взяла Веронику за руку и потащила сразу же к первому, на что упал её взгляд – фотобудка. Девушка закинула сотню и затащила Веронику с собой внутрь. Для печати выбрала два экземпляра – чтобы и у неё и у Вероники сохранились воспоминания об этом две в виде фотографий. Вспышка, ещё одна, ещё и ещё – и автомат выдал две полоски, на каждой по четыре фотографии, на которых Соня постаралась скривить как можно боле милую рожицу, опустив наконец-то маску с лица, а Вероника по-прежнему походила на куклу, словно это её проклятие – всегда быть будто искусственной. Остановило ли это Соню? Нет, ей целью было увидеть радостную Веронику и ничто не могло помешать такому эгоистичному желанию. Следующими на очереди по классике были американские горки, и Соня потащила туда свою подругу. Следующим – фото с животными. И даже с огромным попугаем на плече, Вероника, казалось, сошла с картины. Щеки Сони горели. Ей хотелось больше, больше, больше! Девушка таскала её везде – тир, где они вместе стреляли по мишеням и банкам, а ружьё в руках Вероники выглядело как родное, кафе-мороженое, где Соня умудрилась вымазать даже нос, а Вероника даже не капнула на стол ни разу. Везде она была слишком прекрасна, и сердце Сони стучало как бешенное – она совершенно точно влюбилась. Процесс пошёл, и его было не остановить. «Всё хорошее когда-нибудь заканчивается» - кому, как не Веронике в точности знать смысл этой фразы? «Интересно, а есть ли у неё продолжение?», - подумала Вероника, положив свою голову на плечо Сони и вместе с ней в поднимающейся кабине колеса обозрения, - «Наверное, нет. Тогда будет. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. И плохое тоже». — Я люблю тебя, - вслух выпалила Соня. Вероника подняла голову, так до конца и, не выбравшись из собственных мыслей и абсолютно ничего не понимая, уставилась на подругу. — Люблю тебя, - продолжила она, - теперь уже точно. Если в первый день, когда увидела тебя, ещё сомневалась, нравишься ты мне или нет, то теперь я в этом уверена. Я люблю тебя. — Стой, но, - начала было Вероника, но Соня тут же перебила её. — Я знаю, что кажусь тебе странной, но да, я правда полюбила тебя. Всем сердцем. Давай убежим вдвоём? В свете заходящего солнца светлые волосы Сони окрасились в ярко-розовый цвет, а обычно зелёные глаза горели ярким пламенем, что вновь зародило надежду в сердце Вероники. Но привычный для неё голос в голове моментально одёрнул её – они сбегут к отцу. Отец ждёт её, отец поможет. Соня ещё молодая, а отец взрослый, он точно должен помочь ей. — Соня, я не могу сбежать с тобой сейчас. Прости. Давай пока просто останемся подругами, идёт? – Вероника улыбнулась. Сердце Сони сжалось, а одновременно с этим по всему телу разлилось приятное тепло – Вероника улыбнулась. Впервые за весь день, искренне. И улыбка только больше окрасила её прекрасное маленькое личико, на котором всегда читалось только абсолютное безразличие и усталость, а синяки под глазами, казалось, были у Вероники с рождения. — Хорошо. Но я обещаю, что сделаю тебя счастливой. Вероника кивнула и поцеловала Соню в щечку. Что-то ей подсказало, что это будет прекрасным решением и прекрасным завершением дня. Да, она отшила Соню, но на самом деле она ей нравилась и Веронике хотелось лучше изучить себя и это абсолютно новое для неё чувство, а не отдаваться порывам эмоций в первый же день. Они уже шли к выходу, как Соня попросила Веронику пойти за ней. Остался один аттракцион – на силу удара, где главным призом был огромный фиолетовый кот, который улыбался на всех с верхней полки. Соня заплатила за два раза. — Вот. Ударь со всей силы. Вероника послушно ударила рукой. Планка поднялась на отметку «семь», а всего их было пятьдесят. Управляющий аттракциона предложил выбрать брелок, и Вероника с абсолютным безразличием взяла маленькую белую собачку на брелочке. — Стой, не уходи. Соня пододвинула девушку и со всей силы ударила по кнопке ногой. Планка подлетела до сорока семи, и управляющий с одобрением кивнул и отдал ей этого огромного кота. — Теперь идём. Неси своего нового друга. – Соня улыбнулась и сунула Веронике в руки фиолетовую громадину. — Стой, а ты? — А для меня ты выиграла. Красивая. – Соня сняла брелок с пальца Вероники и прижала к груди. — Да, на тебя чем-то похожа. Вероника зарылась лицом в игрушку, чтобы скрыть своё сильное смущение. — Спасибо тебе. За весь день спасибо. И прости, что ты на меня так потратилась. Я не смогу тебе оплатить тем же. – Она всё глубже прятала лицо в мягкого кота и старалась не заплакать. Невидимые для неё руки сдавили её грудную клетку и горло, слёзы подступали к глазам, а в носу защипало. Мерзкое чувство, которое, к сожалению, совершенно не было знакомо ей до этого момента. — Это плата за сегодня. Это же я хотела с тобой погулять, - Соня сзади нежно приобняла Веронику и погладила её по плечам. – Спасибо за этот день. Я люблю тебя. До дома Вероники они вдвоём доехали на такси – Вероника впервые в жизни ехала в дешёвой машине и осознала, насколько в них бывает дискомфортно. Было бы ей ещё не всё равно на этот дискомфорт, у неё же теперь есть огромная плюшевая игрушка. Её. Её мягкий, большой, фиолетовый кот. Пришла Вероника домой незадолго до ужина, сразу переоделась, посадила своего нового друга на кровать и вышла в столовую. Снова гробовая тишина, только сопение деда, за обе щеки уплетающего индейку. — Я была в парке аттракционов. Бабушка только кивнула в ответ, не поднимая взгляд на Веронику. — Спасибо, что отпустила меня. Большое спасибо. Я очень благодарна за это. Бабушка кивнула ещё раз. На этом их «разговор» завершился, Вероника доела салат и ушла обратно к себе, где легла на кровать и прижала к груди свою мягкую игрушку. Так она и заснула, всю ночь, думая о Соне и прекрасном дне. Снег Во вторник они вдвоём пошли в кино, где Соня набрала всевозможного попкорна и они посмотрели какой-то детский мультик в 3-Д, во время которого маленькие дети то и дело громко хохотали и хлопали в ладоши, однако это же девушкам абсолютно не помешало похрустывая попкорном наслаждаться просмотром. До дома Соня провела её пешком – хотелось поговорить и времени до ужина оставалось еще много. В среду, к сожалению обеих девушек, сходить никуда не удалось – Веронике нужно было слишком многое делать. В четверг девушка хотела заговорить с бабушкой и, подкрадываясь к её кабинету, услышала кусок разговора. — Она растёт красивой и умной, несмотря на её дурные корни по отцовской линии. Да, она прекрасно учится. Всё, что в ней от этого человека это цвет глаз, остальным она похожа только на меня. Да, она живёт со мной, он мёртв давно. А если бы и был жив он бы её не оставил себе, у него же любовниц по всей стране было больше чем нужно, думаешь не знала? Я и дочери объяснить хотела, она не слушала. Зато Веронику мы прекрасно вырастили. Она не похожа на свою мать. И не будет похожа. Слова бабушки кому-то из её знакомых прошли сквозь её голову, оставив только два слова. Отец мёртв. Мёртв. Мёртв. А значит, мама врала, а значит, нет никакой надежды, а значит ей уже давно нечего делать тут. Наивная дура! Ну конечно, был бы он жив, она была бы с ним уже давно, он бы нашел её. Следующий день прошёл мимо девушки. Она работала на уроках, пыталась как-то отвечать Соне, но понимала, что от неё ничего не осталось. Последние три года своей жизни она жила только мечтой сбежать к отцу, а сбегать, как оказывается, некуда. Так бежали следующие три месяца, пока однажды она сама не начала разговор с подругой. — Я не хочу больше жить. – Сорвалось с губ Вероники. По телу Сони пролетел электрический разряд, и она тупо уставилась на подругу. — О чём ты? — О том. Я не хочу жить. Совсем. Понимаешь? Моя жизнь не имеет никакого смысла! — А я? А как же я? – Соня сдвинула брови и заглянула в глаза Вероники. – Давай сбежим? — Я согласна. Два слова полностью переключили Соню и она улыбнулась, Вероника видела по глазам, что под маской Соня вовсю улыбалась. — Хорошо. Сегодня ночью. Во дворе возле школы, беги туда, я буду ждать тебя. Мой дом там недалеко, мы соберём вещи и убежим далеко-далеко, где нас никто не найдёт! Вероника утвердительно кивнула. Оставалось дождаться ночи и бежать. Бежать со всех ног, бежать как можно дальше, навсегда бежать. Уроки тянулись медленно, будто кто-то смазал их мёдом, но девушки досидели до конца. Впереди был ужин, на котором Вероника хотела присутствовать меньше всего. Конечно, бабушка не виновата, что мама не сказала ей о смерти отца, но она виновата во всём, что было последние годы. Виновата она и чёртов дед, который снова мерзко причмокивал – из-за выпавших зубов по-другому ему и не удавалось. Кусок в горло вообще не лез – тушеный кролик и салат с ананасами из-за сильного страха перед предстоящим ночным побегом на вкус были отвратительнее резины, политой сверху вареньем. После ужина Вероника была вся на нервах. Что ей надеть? Выбор не то что бы большой, но на улице холодала, поэтому девушка подготовила себе чёрные колготки, привычную для неё юбку (штанов или джинсов Вероника не носила из-за приказов бабушки, но у Сони должны быть запасные) и белую блузку. Оставалось дождаться, когда все уснут. Пока Вероника усиленно делала вид что читает, за окном пошёл снег. Не сильный – просто маленькие нежные первые снежинки, но с ужасающей скоростью, поэтому дороги и земля почти сразу покрылись тонким слоем снежного покрова. Это было хоть и небольшой, но проблемой. Все куртки и нормальная обувь - в прихожей, а бежать через неё было не вариантом, могли заметить. Всё, что было в комнате Вероники из обуви – синие туфельки на небольшом каблучке, сменная обувь для школы. Девушка вздохнула – потерпит. Плевать. Главное – сбежать. Жалела она только об одно – подаренный Соней кот останется в этом аду. Что с ним будет? Бабушка, скорее всего со злости выкинет его куда-то на помойку, а может, сожжёт, а может, подарит в детский дом. Её кота, подарок Сони, который за несколько месяцев своей плюшевой мордочкой полностью захватил сердце Вероники. Девушке стало грустно, но она тут же прогнала все плохие мысли – зачем ей подарок Сони, если у неё теперь всегда рядом будет сама Соня? И вот, город полностью погрузился в сон – наступила тёмная, глубокая ночь. Девушка переоделась, обула туфельки и осторожно начала выбираться в окно – оно было расположено достаточно высоко, и упасть не составило бы труда. Несмотря на это, Веронике удалось выбраться, применяя сверхчеловеческую технику и мастерство, чтобы не упасть и даже прикрыть окно, чтобы из её комнаты так сильно не тянуло холодным воздухом, и никто в доме быстро не заподозрил что-то неладное. Оставалось только бежать. Бежать изо всех сил. Первые шаги давались катастрофически тяжело – ноги, словно стали ватными, а всё тело охватила мерзкая паника и отвратительный страх. Но всё больше и больше отдаляясь от своего дома, Вероника набирала скорость и бежала, не обращая внимания на холод и летящий прямо ей в лицо снег, от которого щеки и лоб совсем раскраснелись. Дыхание девушки всё больше сбивалось, трудно было лишний раз даже вдохнуть, но оставалась ещё половина пути. Снег всё покрывал город, температура воздуха падала, и изо рта разгорячённой Вероники вылетали огромные облака пара. Оставалось немного, а лёгкие горели в груди, каждый новых вдох, каждый новый шаг давался с огромным трудом, но останавливаться было нельзя – она уже в конце пути, она уже видит силуэт Сони. Вероника выжала из себя все оставшиеся силы и что есть мочи побежала навстречу, прямо в распростёртые объятия подруга, влетела и крепко обняла её. Соня обняла в ответ и прижала уже холодное и мокрое от снега тело девушки к себе, поглаживая по спине. Дыхание Вероники медленно приходило в норму, и она уже почти не тряслась от страха – пути назад всё равно нет. Соня медленно оторвала её от себя и сняла маску. Вероника закрыла глаза, ожидая, что подруга её поцелует – они обе этого хотели. Всё лицо Вероники обдало жаром и запахом голода. Девушка приоткрыла глаза и в последние секунды своей жизни увидела истинное лицо Сони – рот её открылся, челюсть выдвинулась и вонзилась в шею, разрывая на куски. Белый снежочек, засыпавший город окрасился кровью. Бездыханное тело Вероники упало, а вслед за ним, как голодная собака бросилась Соня, продолжая отжирать куски от подруги наслаждаясь и поскуливая от возбуждения и радости. Ангелине Николаевне почему-то не спалось. В груди несколько побаливало, и она встала подышать свежим воздухом к окну. Взгляд её сразу привлёк снег. Белые крупинки равномерно и уверено сыпались с неба на город, как маленькие перья ангелов на грешный мир, окрашивали чёрный прогнивший мир в белый цвет. На следующий день назначена важная встреча с деловым партнёром, сын которого планирует жениться на Веронике, что сильно укрепит их бизнесы. Она определённо понравится ему – умная, красивая и всегда невозмутимо спокойная, какой и должна быть жена богатого и влиятельного бизнесмена. Сердце Ангелины заболело и трясущейся рукой она потянулась к груди, безуспешно схватилась за ночную рубашку и абсолютно белая, как снег на улице, осела на пол. Голова закружилась, женщину затошнило и накрыло волной страха и паники. Вдох, выдох. Вдох. Выдох. Челюсть свело. Ангелина Николаевна потеряла сознание. Всё-таки этой ночью у неё удалось заснуть. Крепким, беспробудным вечным сном. ~ Перерождение. Ободранная, вся в крови и с дикой болью в шее, даже не зная своего имени, девушка сидела на холодном полу в подвале какого-то дома и тихо завывала, не понимая, что происходит и, не осознавая окружения совсем. Она сидела на полу, поджав ноги под себя и качалась вперёд-назад завывая и периодически поскуливая. Где она? Кто она? Девушка не знала этого. Ей известна только боль. Невыносимая, страшная, мучительная боль, от которой сильно зудела шея, и болел желудок. Сколько она тут? День? Неделю? Месяц? Может целый год? Она не знала. Не знала ничего кроме безумной боли. Девушка упала на пол и снова заскулила, держась за шею. Из одежды на ней была только белая майка, порванная юбка и остатки чёрных колгот. Холода она почти не чувствовала – казалось, всё, что в ней было сосредоточилось только и исключительно на шее. Сверху послышались шаги. Кто-то двигалась по направлению к ней и девушка вся напряглась от страха. Дверь в подвал открылась и карим глазам девушки предстала блондинка, чьи зелёные глаза ярко горели в темноте помещения. Она подошла к девушке вплотную и присела на корточки. — Вероника. Тело девушки пронзила боль, и она снова заскулила, шея заболела сильнее, чем обычно и рана открылась, обнажая зубы. — Надо было кусать не шею, тебе же так будет не особо удобно. Прости родная. Я не подумала, но знаю, что ты справишься и с таким паразитом. Блондинка присела на корточки и со всей любовью и нежностью, что была в ней, обняла девушку. Вероника, вся покрытая пылью, грязью и кровью прижалась к ней и снова тихо заскулила. — Тише, тише моя девочка. Теперь твоя жизнь в твоих руках. А если хочешь – то жизни всех в этом сраном мире. Вероника перестала трястись и почти успокоилась, выравнивая дыхание. Соня накинула на её шею шарф, что принесла с собой из дома специально для Вероники, чтобы закрыть появившийся от голода рот и нежно поцеловала в макушку. — Идём домой? Соня помогла девушке встать и вывела наружу, где как раз была ночь, и никто не мог их двоих увидеть. На улице по-прежнему шёл снег, но явно не первый – грязный и скомканный он кучами валялся на дороге, ближе к тротуарам, куда их сметали ленивые дворники с копеечной зарплатой и никто не мог осуждать их за плохую работу. Всё же, стоять в такую погоду, в ходе и за копейки подметать снег, который всё равно скоро снова всё должен засыпать не самое достойное занятие. Вероника шла, постоянно спотыкаясь и вздрагивая от холода – босыми ногами по грязному снегу идти было довольно проблематично. Тяжело вздохнув, Соня подхватила её на руки и без особых усилий понесла к квартире. Всё, что Вероника успела увидеть – номер дома. Восемьдесят пятый, всего на единицу больше, чем число, которое постоянно крутилась в голове Вероники. Оно могло означать что угодно, но Вероника поняла только сейчас. Именно в восемьдесят четвёртом доме когда-то давно она жила со своей мамой. Мама… Веронику будто обдало жаром, а в теле из неоткуда появились силы. Может, она жива? Жива, как и она, просто где-то прячется? Нет, точно нет. Она совсем не была похожа на Веронику, она бы не переродилась во что-то подобное, она была сильной. Соня поставила девушку на пол в своей квартире и включила свет на кухне, дверь которой находилась сразу справа от входа. — Садись на диван там. – Она указала на диванный уголок, - Я думаю, ты заслуживаешь права знать о себе и обо мне больше. Четыре месяца назад до перерождения Вероники, блондинке позвонили «с верхов» - для поддержания видимости нормальной жизни, всем необходимо было играть свои роли – на работе, в институте, в школе. Соня, к её большому сожалению, переродилась именно в семнадцать, поэтому каждые два года скакала и заканчивала всё новые школы – десятый и одиннадцатый классы. И в этот раз её перевели в очередную школу, где ей нужно было жить жизнью обычной девочки, которая любит балет, боится болезней и поэтому носит маску. Всё как и всегда – нужно найти кого-то, подходящего для продолжения рода паразитов. За день до начала учёбы Соня не выдержала. Одинокая фигура, по виду – мужская, пьяно шаталась по городу с порванными штанами и мерзко пыталось приставать к женщинам. За углом, в тёмном переулке, Соня нагнала его и вцепилась выдвинувшейся челюстью в его плечо, сразу оторвав большой кусок и резко продолжила есть мужчину, у которого не получалось даже закричать – Соня заткнула ему рот засунув кулак. Вкус его не понравился, но даже такой как он мусор был лучше голодной агонии ночью. Соня оглянулась по сторонам – район, в котором, судя по карте, есть кто-то из их, нужно только четыре раза стукнуть в окно и да, правда. Выглянула женщина в маске и отдала ей кофту и влажные салфетки. — Надень, вытри лицо и иди домой, пол я вытру сама. Соня кивнула, выполнила указ и, сунув руки в карманы, свободно пошла в сторону её нового дома. Вроде, у них всё было как у людей, но в корне отличалось. Переродившиеся совсем не были жадными и легко отдавали свои вещи «своим», готовы были помочь и поддержать. «Верха» планировали революцию, когда их ряды станут обширнее и большее количество людей переродится. Люди будут полностью стёрты с лица земли, останутся только переродившиеся, не способные стареть и размножаться и поэтому природе будет лучше и спокойнее. Все переродившиеся были согласны – у каждой и у каждого была своя история и все они хотели одного – жить спокойно в мире, где не останется места боли и физической и душевной. Где никто больше не будет страдать. Где все они будут счастливы. В целом голод жившего в их телах паразита можно было загасить фруктами – особенно хорошо помогали цитрусовые, но по тому, как они едят, их можно было слишком легко найти – они ели их будто мясо, отрывая зубами куски и жадно съедать. Поэтому на людях предпочитали не есть, для них приём пищи стал интимным процессом. Первый день Сони в школе прошёл отлично – класс её принял, и она почувствовала сладковатый запах боли, исходящий от Вероники, безумно красивой девушки, в которую Соня влюбилась с первого взгляда. Вероника определённо прошла через много страданий, и было бы крайне эгоистично из личного желания и симпатии превращать её, однако более идеальной кандидатки на эту роль в ближайшем будущем не предвиделось. Соня начала активные действия и вот Вероника согласилась на прогулку. Точнее, загадочно и ничего не обещая, намекнула. Все выходные у Сони ушли на изучение Вероники и подготовку. Да, так и есть, её мама и отец были съедены, а у Вероники прекрасные гены – её отец один из тех, кому (заплатив, конечно же) вживили вирус, который должен был перейти его ребёнке. То есть Вероника определённо стала бы одной из сильнейших – её гены и потомок паразита Сони идеально сочетались. Соня привела себя всю в почти идеальный порядок, но абсолютно не знала, что делать с клыками. Ей естественно придётся снимать маску, а значит надо куда-то спрятать её «рот». Выход был один. Скинув всё с полочки у зеркала в ванной и крепко зажав в задних зубах железку, всю ночь Соня напильником стачивала зубы, которые неистово болели. Со скулежом, роняя слёзы она пилила и пилила, пока клыки не стали полностью похожими на людские зубы. Соня глянула на время. Она опаздывает. В целом, тот день прошёл прекрасно. Как и следующий. Как и все после. Запах страданий Вероники только усиливался и в день, когда та призналась, что хочет умереть, она наконец-то полностью созрела. Под маской Соня чуть ли не захлёбывалась слюной – но нужно было терпеть. Согласие – теперь все формальности улажены и оставалось дождаться ночи. — Твоё превращение длилось месяц. Я даже переживать начала, так ты с ума сходила. А потом затихла. Знаешь, Вероник, - Соня погладила девушку по щеке, - Мы с тобой построим этот мир с нуля. Вдвоём. Нам никто не помешает. Весь мир будет только наш. Вероника слушала как никогда внимательно, пытаясь хоть что-то ещё узнать о себе, но судя по тону Сони, больше она уже ничего не узнает. Впрочем, не всё сразу. — Поешь пока, - Соня бросила Веронике прямо в ладони мандарин. Большой и яркий оранжевый мандарин будто бы горел в её ладонях источая невероятный манящий запах. Шея Вероники невероятно заныла, и девушка бросилась на фрукт как одичавшая. Она пожирала его прямо с кожурой, отрывала куски мандарина, словно дикий зверь от убитой им жертвы и голод постепенно угасал. Высунувшаяся на шее челюсть мирно спряталась, остался только «шрам» и Вероника проглотила последний кусок. — Где ваши манеры, юная леди, - Соня не удержалась от едкой шутки и противно захихикала. — Ну, прости уж, я не виновата. Хочу помыться. Очень. — Иди тогда в ванную, я принесу тебе чистое бельё и одежду. Вероника кивнула и прошагала в ванную, где скинула себя грязную порванную одежду и встала, наконец, под горячий душ. Капельки воды согревали её тело и успокаивали душу. В конце концов, она жива. Она сбежала, как и планировала. Гель для душа с ароматом клубники был единственным на полке, поэтому Вероника воспользовалась именно им. Шампуней же стояло два – типы волос у них с Соней различались, у неё нормальный, а у Сони волосы сухие, поэтому та купила дл Вероники отдельный и поставила в ванной. Всё-таки она готовилась к приходу. Вероника вышла из ванной в одном полотенце и прошла в спальню напротив, где Соня любезно уложила привычную для Вероники одежду – белую блузку, с красной ленточкой в виде бантика, черную юбку и чулки, а рядом ещё один комплект – джинсы и синяя мягкая кофта. Комплект нижнего белья был один. Конечно же, Вероника думала недолго и надела то, что носила всегда. Из зеркала в шкафу, который она открыла, чтобы посмотреть, что ещё было, на неё смотрела привычная ей Вероника. Всё те же потухшие карие глаза, всё те же синяки под ними, всё та же идеальная причёска, даже при том, что волосы были мокрыми. Даже одежда привычная. Изменилось только одно. С правой стороны на шее красовался огромный шрам, заканчивался к подбородку. Вероника кончиками пальцев погладила отражение. В голове пронеслась одна-единственная мысль. «Лучше бы я на самом деле умерла», - подумала Вероника и улыбнулась. 11 декабря, 21:36, когда на улице шёл дождь. Ольга Говорова.