Часть 1

      Теплые зимние деньки быстро выпрыгивали из календаря, когда заканчивались. Мрачная усмешка ложилась на новые написанные строчки. Он ощущал себя обманутым, замечал, что чья-то умелая шутка обернулась его жизненным кредо, кислота из кабинета химии, пролитая кем-то по случайности, сожгла его мечты.       Капли не его слез затопили краешек новой скатерти на кухонном столе. Пространство обрело тяжесть. За окном бушевала предновогодняя тоска, готовящаяся с теплой весны разбиться искрами на темном небе в канун глупого празднества.       Сегодня на ладонях Джастина лежала стопка обезличенных слов, впитавшихся в дешевую бумагу, какая предназначалась для таких особенно неважных случаев, как отказ в публикации. Ровные дорожки из привычного чувства – равнодушия – бежали в коротком письме медленно, и парень в холодном расчете направил их бег в мусорную корзину, перед этим смяв в комок.       В этот очередной раз его не засосало в воронку волнения, напротив, кажется, ему стало до абсолюта плевать.       А на кухне ко всем неприятностям присоединилась плачущая двоюродная сестра, впервые посмотревшая «Титаник».       Все, побывавшие в его квартире, причитали о том, что она ослепляет: везде было бело, словно молодой человек был поклонником снега и, ассоциативно, всех снежных прелестей: Рождества и всякого прочего, что считается традицией в зимний период. Но он не видел во всем узаконенном и грамма хорошего и веселого, да и счастливым и чудесным это время он никак не мог считать.       На его памяти его отвергали восемнадцать раз. Не факт, что она его не подвела, и восемнадцать при тщательном подсчете превратятся в тридцать восемь. Всякий раз после десятого отказа он уже был готов к поражению, даже не колебаясь. Люди его окружения не обладали даже малейшим рвением к литературе и не умели говорить ободряющие слова, а потому поддержать Джастина мог только он сам, а если точнее – его внутренний голос. Но и его силы остались где-то в мечтательных грезах, в предрассветном сумраке, на середине книги, для которой, возможно, у автора не хватит воли, и закончится роман как многообещающий день долгожданного совершеннолетия, оказавшись нечаянно пустым.       Так вот он, новоприбывший отказ, сжимающий горло, теперь лежит в мусорном ведре и упрямо остается неизменным. Повторяясь так инерционно, эти «нет» должны были научить его, молодого творца, хоть чему-то, кроме негодования. Остриженные кусты ведь становятся привлекательнее под ножнами мастера! Отчего его мысли так неугодны?       Его думы перебил голос сестры:       — Ты должен был предупредить меня о финале!       — А ты верила в счастливый конец? — Последовал сухой ответ.       — Такой черствый… Как будто у тебя плохой день перед праздником, а не у меня!       Она хотела остаться одна на традиционное торжество, потому что у нее за пазухой был длинный список вещей, от которых противно. Но объявилась из-за небольшого пожара в своей квартире, вследствие которого отключили электричество, а в городе, кроме Джастина, не видевшего смысла в празднике, из ее родственников и друзей, никто не задержался.       Ее мокрые ресницы взлетали и парировали вниз часто, словно в глаза попали соринки. Она пахла туалетной водой «yes i am» от Cacharel, которой пользовалась, когда у нее было паршивое настроение. Двоюродный брат знал об этом, и подсознательно ему было спокойнее, что в эти особенно мрачные дни он не один заключен в кандалы разочарования.       Они смотрели друг на друга через длинный стол и оба были не там, и их взгляды были просто направлением, но не точкой соприкосновения.       — Джастин, — прошептала девушка, — ты стал писателем. Неплохо пишешь, я читала недавно. Родители гордятся тобой?       Внешне молодой человек оставался непроницаем, но участившееся сердцебиение указывало на обратное. И только через несколько минут тишины он дал длинный ответ:       — Если ты так думаешь, то знай, что я не сделал ничего значимого, Лиззи. Так что для многих я никудышен и беден, в том числе и для родителей… По-настоящему начинают гордиться тогда, когда ты приносишь пользу. Не тогда, когда у тебя полно времени наслаждаться жизнью; не тогда, когда ты ошибаешься, но находишь силы и смелость подняться; и даже не тогда, когда ты осознаешь цель своего бытия, что главное. — Он усмехнулся. — И любят больше зачастую тогда, когда у тебя есть что-то, что можно забрать.       Кажется, напряжение из кухни Джастина не улетучивалось. Но, наконец, часы бойко пробили семь вечера, и брат с сестрой вместе встрепенулись, что их внезапно приободрило и стало причиной для неловкого, но смешка.       Позднее улицы припорошил снег – укрыватель грязи, ловец незамеченной пыли, сеть для скептиков, придерживавшихся мнения о том, что жизнь, в сущности, вовсе не прекрасна. Кажется, Джастин тоже был таким скептиком. Но то, как завороженно сестра смотрела на замерзшую узорчатую воду, сняло и разбавило пенку на его замыленном взгляде.       Парень решил прогуляться за фруктами и подумать о своем в одиночестве. Опустошение ждало его на заснеженной скамейке возле дома, потому что всегда было рядом, но не знало, как подойти, чтобы оказаться к месту и вовремя. Молодой человек ухмыльнулся и от компании столь подходящей не смог отказаться. Улочки казались ему слишком узкими для этих двух энергий, как безразличие и опустошение, и он постоянно задевал прохожих плечами, но те этого даже не замечали – так были увлечены каким-то красным огоньком, как представил парень, который ведет за собой на тонких ниточках к удовлетворению. Но в его понятии о жизнеустройстве люди были слишком бедны для того, чтобы делиться такими исключительными вещами.       В продуктовом Джастин почувствовал себя тонкой субстанцией, смотрящей на мир из дверного отверстия для ключа. Человек за человеком вокруг него энергичными движениями сновали между стеллажей, и руки их, казалось, еле поспевали за ними. Парень ненавидел спешку, напряжение в теле, глупую целеустремленность, какая не дает даже отдышаться, а лишь бросает на крайности. Его лицо скривилось, когда тучная женщина забрала у него из-под носа последние яблоки на прилавке, и он сам, подцепив от окружающих что-то тухлое на вкус, засунул руки в карманы куртки и расслабленно двинулся к апельсинам, лежащим на противоположной полке. В этот же миг кто-то окликнул его и резким движением стукнул по плечу, затем протянул ладонь для рукопожатия, а позже быстротечно скрылся за силуэтами. Это оказался Кевин – парень, с которым Джастин учился в колледже искусств, и какой явно до сих пор не был в восторге от настоящего, потому что, как и многие вокруг него, спешил в будущее. В смятении быстрого приветствия молодой писатель выронил из кармана когда-то сочиненные скомканные черновые фрагменты своего нигде не представленного и забытого рассказа с множеством подтеков и клякс. Не заметив этой оплошности и выдохнув воздух из легких, парень поспешил убраться подальше от этого зловеще реактивного мира.       Он и не вспомнит о том, что что-то потерял. Зато его удивит то, что он вместе с тем получил.       На единственной свободной кассе ему подсказали, что она не работает, хотя кассир продолжала сидеть за ней, и это стало последней каплей его терпения. Судя по всему, так ничего и не купив, молодой человек оказался на улице, еще больше расстроенный в других. В толще воздушного уплотнения он обронил надежду. Людей ничего не способно было остановить, ничего не связывало их безрассудство, никакое чувство, кроме желания обуздать ветхое будущее мертвой хваткой в нескончаемом марафоне, не было для них живым. Такие люди ни за что не будут читать его рассказы и не посчитают его размеренный слог красивым или волнующим.       Джастину придется сходить в другое место за фруктами.       В магазине уверенным движением мужчина лет за шестьдесят поднял несколько исписанных страниц и принял находку с упоением, немного рассмотрев, спрятал в свой карман. Он слишком любил письма, сотворенные от руки, и не упускал возможности сохранить себе потерянные рукописные страницы, которые не часто лежат вот так в ожидании.       Вернувшись домой угрюмым, но с покупками и снегом, забившемся в капюшон и прилипшем к подошве обуви, Джастин немного подглядел из коридора, что делает на кухне Лиззи. По всей квартире разлетелся аромат глинтвейна, и это на миг заставило парня улыбнуться.       До праздника, который не может игнорироваться, остались сутки.       Утром следующего дня город замело еще сильнее, а в комнате молодого человека было душно и слишком светло. Пряничный запах проник в его комнату, как солнечный луч непременно и с вседозволенностью просачивается в мелких каплях грибного дождя. Это благодаря сестре праздником все же пахло – ко вчерашнему глинтвейну она напекла имбирного печенья, и в доме вместе с ней, казалось, даже пылинки готовились танцевать.       В голове у Джастина все еще не были разгружены ящики с тяжелыми чувствами, и даже в двенадцать дня он ощущал себя усталым – его будто припечатали к кровати.       Он лениво позавтракал за разговором с Лиззи об ассортименте их праздничного ужина: они решили заказать пиццу пепперони и несколько бутылок шампанского, чтобы не растеряться. Конечно же, девушка не терпела занудства и обязалась при любом раскладе вещей уехать куда-нибудь по-настоящему веселиться и тратить свою месячную зарплату. Джастин приободрился, его глаза заблестели: девушка напротив него была слишком забавной.       Вечером в звоне хрусталя была запечатана атмосфера праздника. Пузырьки в игристом вине лопались и прибывали вновь, затем шевелились в носу, заставляя неловко посмеиваться. В гостиной, где расположились брат с сестрой, мигали огоньки на стене, фоном играла веселая музыка. Город же все больше погружался под белое покрывало, и, если смотреть из окна вдаль, уже нельзя было разобрать очертания ни домов, ни дорог.       Бриз мечтаний ласкал солнечное сплетение в моменты скачка времени – каждая секунда забирала с собой прошлое, которое испарялось в никуда, тонуло в пропасти, у какой никогда не было пола. Дымка с именем Завтра рассеивалась перед несуществующим будущим, являющимся незнакомым настоящим, которое каждый человек приручает по-своему, которое никогда не было предначертанным, но в то же время и случайным. Величина, какую когда-то заперли в клетку и рассчитали, протекала слишком рьяно, надвигалась на заснеженный город в сумасшествии, но никого не сшибала с ног. И вот в полночь одна цифра на календаре испарилась, а на ее месте, даже немного лениво, родилась другая.       Джастин не торопился и смаковал вино медленно. Любимая пицца, в конце концов, его не впечатлила. Лиззи каждые двадцать минут обновляла бокал и веселела на глазах, что-то безостановочно рассказывая и рукоплескав. Шум с улицы не давал сердечному ритму быть ровным, и это заметил только Джастин. Все время молодой человек ерзал на стуле, вздыхал, закусывал нижнюю губу и посматривал на Лиззи с тупиковой завистью: как она может быть счастливой просто так, здесь и сейчас?       Вокруг ничего не поменялось, жизнь не обновилась, как мобильное приложение, желания не сбылись по умолчанию, а мечты не стали на шаг ближе – ничего не произошло. И это «ничего» растворило благоговейный бриз в солнечном сплетении, нахмурилось на него и посоветовало исчезнуть. Так высыхало море с мечтами – по капельке за каждый прожитый не по-настоящему день.       Джастин равнодушно смотрел в окно: на зажигающееся небо, улицы в веселящихся людях, жизнь, сплетенную из одинаковых ежегодных событий.       Задувал ветер. Лиззи стала петь караоке, уже сильно опьянев. Молодой человек поплелся разбирать постель, готовя спальное место, как и в другие дни – в два часа ночи. Он не сразу уснул бы, даже если бы эти сутки не были праздничными, а вокруг висела бы тишина в темноте.       Но внутри его тела гремело. Когда он грел воду, чтобы принять успокаивающий чай, Лиззи нескладно собиралась на вечеринку: куда-то, где этой ночью ее никто не спросит, почему она такая пьяная и энергичная. Парень потирал глаза, – кажется, последние несколько дней всерьез не были благоприятными. Хроническая усталость обнимала его со спины.       И вот он один. Снова. Шлейф ее духов плыл в прихожей. Водяные разводы на полу с обуви застыли. На потолке раздавалась, утихая, музыка ветра. Он не переживал за девушку, просто был встревожен тем, что одиночество никуда не уходило, в отличие от сестры.       Уснуть ему не удалось. Нужно было дождаться ее.       После трех ночи небо светилось не часто, но Джастин все же передергивался. Он лежал в потемках и на полу напротив окна, считая дни, когда счастья не нужно было загадывать, потому что оно никуда не пропадало. И этих дней было так много, что их пришлось отдать, чтобы снова заслужить.       Прикрывав глаза, он видел повсюду разбросанные слова: «СЧАСТЬЕ, СЧАСТЬЕ, СЧАСТЬЕ», а затем мотал головой и хмурился. Со стен на него давила неясная материя, и ему приходилось нашептывать детские песни.       Трель телефонного звонка разбудила его в шесть утра, после его кратковременной незапланированной дремоты. Это была Лиззи, не знающая, как связать два слова. Парень в спешке оделся и выбежал из дома.       Спотыкаясь и теряясь среди дыма от зажигательных огней, он волочился в полном непонимании устройства всех вещей на свете вперемешку с сонным состоянием. Фонари прекрасно освещали дорогу к бару неподалеку, в который отправилась его двоюродная сестра. Нужно было торопиться, но что-то остановило молодого человека у одного из столбов. Нетипичное объявление, призывающее найтись автора, приведенного ниже текста, с пометками фломастером: «Красиво!», «Найдись, да!», «Стоит внимания! Пусть автор найдется», «Черт, почему я это не написал? Достойно, но почерк трудно разобрать с первого раза». В самом низу бумажного листа жирными буквами был выделен номер телефона и имя – Джозеф. Как странно. Отзывы читателей написаны фломастером зимой? Люди еще так делают: интересуются объявлениями, читают и пишут свои впечатления на столбах? Несколько встречающихся стилистических приемов показались Джастину знакомыми, когда он пробежался глазами по тексту. Но парень не сразу узнал, что он его. Даже почерк свой показался ему чужим. А когда произошло прояснение, адреналин внутри него бушевал.       К Лиззи молодой человек уже бежал, и его ноги заплетались в снегу. Он был один на один со своим шансом стать другим, и теперь об этом жизнь заявляла ему личным письмом. Сердце и без того стучало громко и ясно, ускоряться было незачем, чтобы почувствовать, что жизнь пульсирует, а не спрятана в подземный чулан.       Дома Джастин уложил сестру в кровать. Она что-то говорила в бреду и долго ворочалась, прежде чем глубоко уснуть.       Было почти семь утра. Парень же сел за кухонный стол, не включая свет, и стал набирать сообщение в нетерпении и сомнении одновременно.       «С праздником, сэр. Меня зовут Джастин. Я – автор того текста, что вы нашли».       По столу стучали его длинные пальцы, а в груди просыпалась вера. Ответ пришел через десять минут.       «Приветствую, Джастин. Взаимно! Но вы не первый, написавший мне. Как ни странно, мне написали или позвонили уже пять человек до вас. Можете ли вы подтвердить, что тот текст – ваш?»       Парень улыбался. Пять человек до него. Они хотели быть авторами его слов.       Фотография фрагмента одного из произведений юноши в семь двадцать девять была отправлена Джозефу. На его лице теплилась улыбка, какую он словно скопировал с Джастина по сотовой связи. Морщинистые руки немного вспотели от волнения: одно из его желаний уже сбылось. И он позволил себе пооткровенничать:       «Обычно в это время я сплю, но в эту ночь до шести утра изредка пускают фейерверк. А сон в старости совсем не крепок, мне шестьдесят пять. Знаете, Джастин, я сделал копии вашего текста и поместил объявления потому, что это красиво и правдиво. Простите мне мою вольность, но право, молодой человек, вы – талант. И это не лесть. В ином случае я бы так не поступил. Я был издателем тридцать лет, а читал почти вдвое больше. И ваши слова – то, чего сейчас хотят люди: замедлиться. Это есть в вашем тексте, и оно очаровательно».       «Мы можем встретиться? Нужно рассказать о вас миру. Основательно».       Джастин тоже не экономил эмоций. Наделал много ошибок из-за спешки и радости, какая заставила его бледное лицо порозоветь. Его ответ будущему был такой: «Конечно! Я счастлив».       Мир замедлялся. Парень уснул с телефоном в руке. Уголки его губ опускались, но в груди сердце стучало ровно и плавно, словно никогда не испытывало промозглых чувств. Поднявшееся солнце проникало Джастину в синяки под глазами, и во сне он ощущал его тепло, рассказывая самому себе, что через дорогу от дома он нашел праздник.       В квартире пахло перегаром, не доеденным имбирным печеньем и, наконец, мечтой, потому что у нее был аромат – свежих чернил и старой бумаги, соединившихся в вальсе.