Часть 1

      — Может, ещё к Полине начнёшь ревновать? Она меня чаем поила, на скрипке для меня играла…              — Ну а чё, я как-то у родаков кассету спиздил забугорную — так там две девки и не таким занимались. Может и ты на самом деле того… А я у тебя чисто для прикрытия.              Тошина ладонь мигом взлетает вверх, нацеливаясь точно в ухмыляющуюся физиономию Ромки. Знает, ведь, засранец, чем зацепить, чтобы ей тоже больно было. Чтобы не он один сгорал от этих идиотских эмоций. Чтобы не ему одному паршиво было на душе.              И какого, спрашивается, вообще было начинать эти отношения? Дожидаться, когда обоим шестнадцать исполнится, чтобы можно было уже туда-сюда, «по-взрослому», и никто бы ничего не предъявил. Главное, чтобы Ромка вытаскивать вовремя успевал — и пока вроде проносило.              Ладонь останавливается в считанных миллиметрах от щеки, румяной от мороза и немножко щетинистой — Ромка спецом по шесть-семь дней не бреется, а потом говорит, что так оброс за сутки. Что мужественность из него прёт, дай боже каждому, особенно Бяше, который жалкие юношеские усики не смог отрастить даже за полгода, хоть и с фанатичной регулярностью втирал в лицо всякие бабкины мази.              Ревность, видимо, у Ромки тоже от переизбытка половых гормонов попёрла. И вот уже первой темой для разговора на каждой встрече с Тошей становятся вовсе не вопросы об её самочувствии или слишком лёгком наряде для середины декабря, а «Чё за хмырю ты там глазки строила на дискотеке?». Или «Я запалил, как те Сорокин бумажку передал. Показывай».              В край обнаглевший собственник.              Эгоист.              Как будто она ему что-то должна.              Ладонь с совершенно внезапной нежностью аккуратно поглаживает чуть колючую поверхность щеки. Ромка, прикрывая глаза, подаётся навстречу и ластится как самодовольный кошак. Душу расцарапал до крови, но знает же, чертяга, что его всё равно будут любить. Не вышвырнут, ни на кого не променяют.              — Мне тётя двоюродная из города на день рождения колечко прислала. Хочешь, носить буду как обручальное? И всем скажу, что мы поженимся через два года. Чтобы отстали.              Ромкины глаза лениво открываются, сверкают хитринкой и толикой восхищения её сообразительностью.              — Хочу. Поженимся.              Щёки у Антонины тоже стремительно краснеют. Только мороз тут не при чём.