а кто будет петь, если все будут спать

      — Да бля, дядь, мне не пять лет, — отмахивается Тончик, закидывает ноги на панель, откидываясь назад и закладывая руки за голову, расслабляясь.       — Ага. Тебе ноль лет, малой, — раздаётся саркастичное со стороны водительского сидения, и сразу после этих слов Тончик ойкает от несильного, но обидно ощутимого леща.       — Да блин, дядь Жил, за чё?!       — Ни за чё, циркули свои убери, — назидательно отвечает Жила, поправляя зеркало заднего вида. Тончик обиженно сопит, но делает, как велено, и теперь просто растекается по сидению, глядя на графитное ватное небо в обрамлении серых кирпичек-панелек за треснутой лобовухой. Трещина расползается воздушной сеточкой из угла, самым длинным своим росчерком доставая аж почти до центра стекла. Осень.       — Значит так, малой, — Жила положил ладони на руль, коротко отстучав какой-то незатейливый ритм, посматривая налево-направо, кладя руку на ручник, — щас мы туда приедем, — он снялся с ручника и, плавно поворачивая баранку, принялся выезжать со двора, поглядывая по зеркалам, — ты, главное, не твори хуйни. Держись меня, к придуркам не суйся. Ты, конечно, не последний сейчас человек на районе, но мордашку твою мало кто знает, так что важна во всём мер…       — Да дядь Жил, — Тончик цыкнул, ёрзая слегка раздражённо на сидении, смотря вперёд, в лобовуху, — да тыщу раз уже было, проходили. Тут не смешивай, там не зевай, то-сё, я понял. Правда, я понял.       Жила замер, молча глядя на дорогу. Посидел так некоторое время, сжимая края руля, а затем будто отмер и выдал:       — Правда твоя, малой.       И выжал газ.       Тончика невероятно будоражила мысль о том, что Жила берёт его на какую-то тусовку. Тончик любил расслабиться, попить пивка, может, даже и подёргаться нелепо под кислотное музло, лапая какую-то девчонку в полутьме — это было нормально, это было по-пацански. Другое дело, что он всё не мог побывать на каких-то действительно стоящих тусах: дискачи в путяге не считались за человеческие развлечения в принципе, а зависать своей компанией в тёплом падике, конечно, заебись, но не то. А вот места, в которые ездил Жила… Тончик давно хотел там побывать. У него была даже на примете одна девчоночка. Тончик как думал о ней, ой… Такие, как эта, обычно вешались на таких, как Жила, либо знали себе какую-никакую, но цену. Олимпиечка, как с чужого плеча, какие-то не уродские леггинсы-штаны (Тончик вообще нихуя не разбирался), всегда свежие футболочки, высокие хвосты, безыскусный макияж (не то что этот эпилептический синий кошмар на глазах и губах некоторых в Тончиковой путяге), серьги. Тончик не то чтобы умел как-то хитро изъебнуться, чтобы описать внешность, но вот тут он прям выжимал максимум. К такой девчонке он, может, даже и катить бы притормозил — тут как-то аккуратнее надо. Конечно, она была старше него, но Жиле не ровесница, поэтому ничего ужасного в этой разнице Тончик в упор не видел. Ну, а даже если и нравятся ему постарше — равно проблема какая-то.       Да никаких проблем.       Мимо мелькали выцветшие растрескавшиеся вывески, какие-то жёлтые облупившиеся буквы. Войлочное небо темнело, обращаясь ночными графитными штрихами, пачкая тёмной серостью бетон панелек и кирпич многоэтажек. Фонари не горели. Рано ещё. Да и, насколько помнил Тончик, на этой улице лампочки вообще были выбиты.       Его терзало предвкушение, азарт. Потому что помимо девчонок, алкашки всех видов и сортов, веселья и прочих приблуд, в таких местах можно было найти кое-что ещё. Кое-что такое, что Тончик сам искать, разумеется, бы не полез. Такое, о чём он только слышал да видел пару раз. В их путяге о таком трепались направо и налево, но все как будто прятали руки за спинами, передавая друг другу невидимый секрет, по кругу, туда-обратно, и до Тончика напрямую никогда не доходило. Он мог бы и попросить своих пацанов, но какая-то робкая нерешительность душила в нём ядовитое любопытство, хлещущее через край, отравляющее сознание. Столько весёлых баек и историй, связанных с этим секретом, столько искорёженных людей, которых показывал Жила. С отваливающимися челюстями, ослепшими глазами, гниющими заживо чернющими телами. С отсутствием разума во взгляде, с тупым желанием: ещё, ещё, ещё. Желающих прирезать за «ещё» и неспособных даже удержать в трясущихся пальцах нож.       Тончик был в притоне только один раз. Но больше он и не хотел.       Тела, сваленные в кучу друг за другом, друг на друга, тихо постанывающие, изредка коротко хихикающие или истерично, заполошно разражающиеся надрывным смехом, мало общего имеющим с человеческим. Не люди, тела. Тёмные подвальные стены, потливо истекающие влажными ржавыми каплями, копоть на потолке, закопчённые лампы по стенам, изредка вспыхивающий где-то с щелком огонёк подыхающей жиги, надсадный кашель, вонь. Тончика в таких местах всегда передёргивало. Чужие пальцы хватали его за штанины, потягивая, и Тончика пробивала дрожь. Он тут же встряхивал ногой, скидывая мертвецкую хватку, отпихивая потные ладони прочь. Но в основном тела просто лежали и, как неживые, молчали, истекая блевотой и слюной. Кто-то в углах выгибался в конвульсиях, катаясь с частыми долгими хрипами по полу, бился лбом о стену, до кровавой каши.       Но это было не самое страшное. Уже под конец, когда Жила, равнодушно глядя кругом, забрал пошлину с точки, откуда-то из недр раздался отвратительнейший, агонический вопль, от которого глаза Тончика расширились, во рту пересохло, а тело, охваченное ознобом, замерло. С уст слетел короткий выдох. Сплетение схватила ледяная судорога. Он с трудом метнул взгляд на Жилу. Тот как будто и не смотрел на него, но Тончик углядел какое-то обречённое сожаление. И в голове его пронеслась мысль: «Так надо».       В любом случае воспоминания со временем улеглись, и старое желание возобладало Тончиком. Ведь он не эти торчки. Он сможет остановиться. Если идиоты из путяги смогли притормозить на травке — хуже он что ли. Интерес чесался где-то внутри, и попасть туда, куда его сейчас вёз Жила — значило расчесать этот интерес до кровавых потёков.       Тончику хотелось.       Сам Жила наркотиков не терпел и Тончика поставил перед фактом сразу: будешь торчать — получишь. И больше ничего не получишь. «Это будет твоим решением — но уважать я тебя перестану», — вот что это значило. Тончик внял. Но ведь травка — это не то… Жила и сам пару раз баловался, Тончик знал. Правда он делал это в какой-то своей компании, но хуй разницы, если он-то пробовал, а другим запрещал. Нечестно как-то.       Машина лихо тормознула у подъезда, махнув задними колёсами по сером асфальту, с шорохом и свистом въезжая на парковочное место (под парковочным местом понимался любой кусок земли, на котором можно было бросить тачилу, особо не загораживая проезда и не создавая сильно аварийную ситацию). Двор был заляпан рыже-жёлтым светом фонарей. Из машины вышли молча, только Тончик напоследок глянул на себя в боковое зеркало, пригладив в небрежном жесте топорщящийся кошмар, и натянул кепку. А затем подмигнул себе же в отражении, чуть приспустив очки. Тончик думал, что Жила не заметил.       Жила закатил глаза.       Очухался Тончик в полумраке незнакомой квартиры. Мысли было две. Первая — Жилы рядом нет. А вот вторая… Тончик глянул на свою правую руку. Левая покоилась на талии той самой девчоночки,, а вот в пальцах правой…       Это был косяк. Совершенно точно — косяк.       Жила прибьёт его.       Нет, не так. Жила даст ему такой пизды. Тончик хихикнул.       В принципе, всё казалось таким несущественным в данный момент. Пивас стоял на столике рядом, на коленках пригрелась девчонка мечты, а в руках тлело то, о чём Тончик раньше только и слышал от одногруппников в путяге. У него был вечер мечты. Так какого чёрта ему волноваться — всё равно всё выветрится. Жила может даже и не узнает.       Другой вопрос — как так это всё вообще вышло. Тончик помнил, как переступил порог хаты, как выпил первую бутылку, а потом — в упор ничего. вообще. Совсем. Что он пил? То говорил? То делал? С кем? Тончик глянул на даму. Он обрадовался, что из-за очков ничего не было видно — иначе бы потом стыда не оберёшься: так сильно округлились его глаза. У девчонки была размазана помада, чуть потекла тушь, но ладно бы только это, всё бы ничего, но у неё помада была размазана куда-то дальше, по линии челюсти, а там — на шею… прямо к красно-розовым следам. Что, блять, вообще происходило? Что в самокрутке? Какой сейчас месяц? Сколько времени? Где число?       Какого хуя?       Как раз в этот момент девушка обернулась на него, приятно улыбаясь, чуть склоняясь и подцепляя косяк наманикюренными пальчиками, и Тончик едва сдерживается от того, чтобы не блякнуть. Он даже имени её не знает. Блять.       Он нахально улыбается — с девчонками с путяги всегда катило — и произносит какие-то извинения, аккуратно ссаживая даму на подлокотник продавленного кресла, а затем быстро удаляется. Он не видит, как дама смотрит ему вслед, чуть сузив глаза в насмешке, смакуя сладковатый дым, и тонко улыбаясь.       Нужно проветриться. Срочно. Тончик суёт руки в карманы, но там абсолютная пустота. Его пробирает дрожью — она взбирается цепким покалыванием прямо по позвонкам, до шеи и оттуда — даёт точно в затылок. Бас ухает где-то в перепонках, цветастый полумрак, дышится-движется-идётся тяжело, Тончик вываливается в пустой коридор, спиной врезаясь в обои в какой-то мелкий цветочек — в глазах рябит, руки-ноги слушаются с трудом, про язык и говорить нечего, веки налились тяжестью, какой они наливаются после литра водки. Мысли в голове мелко дробятся, переплетаются, наползают друг на друга, дерутся и раздирают мутную голову. Сладковатый привкус на языке сменяется неясной горечью, и Тончик в ахуе от себя: его начинают душить непонятные слёзы, веки печёт. Чёрные искры сыпятся из глаз. Он ищет свои новые белые кроссы среди обувной солянки и только спустя какой-то непонятный отрезок времени наконец признаёт: их нет. Нигде. Спиздили. Но проветриться надо, находиться здесь уже невмоготу, поэтому Тончик хватает Жиловские ботинки, натягивает их — почти по размеру — и с хлопком двери скатывается по подъездной лестнице вниз, с трудом ощущая ступеньки. Вслед ему смотрят внимательные зелёные глаза.       Тончик мнётся на прохладной ночной улице, стоя в желтоватом круге света, и его тень дробиться, самого его потряхивает. Он всё проебал. Блять, он такой тупой. Тупой, тупой, тупой — Тончик пинает стоящую рядом скамейку и шипит от боли. Прикуривает надломанную сигарету — в кармане спортивок нашлась одна, в другом — полупустой коробок спичек. Огонёк долго не желает загораться, всё норовит соскочить, словно назло, и Тончик думает уже в сердцах бросить всё на мокрый — шёл дождь? — асфальт, но всё наконец случается, и дым робк вьётся, устремляясь в отсутствие ветра прямиком в чёрный небесный графит. Тучи расползаются, открывая прореху чернильных небес со звёздными крошками. Тончик трёт глаза, дымя и стараясь собраться.       Всё не то и всё не так, когда ты конченный долбоёб.       Ведь Жила же говорил, ведь предупреждал. Всегда был рядом, всегда талдычил одно и то же, одно и то же. И почему Тончик вдруг решил, что сможет так быстро сам? Какое ему в башку ударило? Тончик поджал губы, глядя куда-то в глубь спящих дворов. Луна блуждала в вышине среди туч.       Хотел попробовать? Попробовал. Бестолковый. Реально ноль лет.       Тончик сглотнул, сунув руку поглубже в пустой карман. Поёжился — на улице было по-осеннему свежо. Мысли наконец поутихли, лёгкая эйфория уходила, напоследок приятно туманя ему чувства и разум. Всё казалось таким особым.       Тончик бы никому не сказал — но вот такую пустую тишину ночного двора он любил едва ли не больше, чем громкий кислотный движ. И возможно не зря.       Хлёстко хлопнула подъездная дверь за спиной. Эхо пробежало, теряясь в лабиринте дворов.       Жила подошёл со спины, тихо шурша мелкими камушками по асфальту. Щёлкнул металлической жигой. Раскурился. Подымил в тишине.       Друг на друга они не взглянули.       — Я кошелёк посеял.       Тончик выдал это так, на похуй, совсем спокойно. Ну, посеял. Теперь-то уже чего. Не Жиле с этим разбираться, ведь так?       — Мгм, — Жила кивнул, наблюдая перемигивающиеся фонари напротив, в другой стороне двора.       — И жигу, — помедлил слегка, — и сиги.       — И сиги. И жигу, — кивнул Жила, снова затягиваясь.       — Кроссы не нашёл. Спиздили.       Жила промолчал. Тончик бросил мимолётный взгляд на Жиловы ноги. Хмыкнул. Вот и кроссы нашлись.       — А что часы? — Спросил Жила, и в голосе его проскользнула смешинка. Тончик невольно улыбнулся уголками губ, ощущая странную весомую правильность, обступившую его кругом.       — И часы. Всё. Подчистую.       Жила не привык особо смеяться и часто улыбаться, Тончик это точно знал. Поэтому странное чувство чего-то родного тронуло его в солнечное сплетение — Жила легко улыбался, глазами, чуть растянув губы. И, кажется, даже усмехнулся, зажав сигарету в зубах, роясь в бездонных карманах олимпийки. Точник вдруг подумал — а кепку-то он тоже где-то проебал.       — На, — в торопливо подставленные лодочкой ладони ссыпалось всё украденное. И даже, кажется, жевачка, которой у Тончика не было.       Тончик быстренько выкинул окурок в стоящую рядом покоцанную урну, и раскурился заново, с удовольствием потягивая терпкую горечь. Молчали. Ветер изредка трепал олимпийку. Где-то раздавался далёкий смех. Мигал высокий фонарь.       — Который час? — Спокойно спросил Жила, дымя и глядя куда-то вдаль. Руки в карманы, отстранённый тёмный взгляд. Мерцающая зелень. Жёлтое пятно фонаря с чёрной тенью на пол-лица.       Тончик глянул на часы, застегнув их. Вгляделся сквозь фонарный блик. Достал сигарету изо рта, чтобы сказать:       — Без пятнадцати три.       Затянулся снова.       — М.       Жила качнул головой, не меняясь в лице и не отводя взгляда от панельного лабиринта. Тончик отвернулся, вновь обращаясь куда-то к жёлтым квадратам окон и россыпи звёзд в дырявом облачном ватнике. Ветер совсем слабо потрепал его по волосам. Тихо.       Тончик, вообще-то, никогда не страдал приливами беспонтового пафоса, но сегодня, видимо, был особенный день — потому что в его голове беспрестанно вертелось одно. И это одно поселило в нём странное принимающее спокойствие, смешанное с лёгкой досадой, какая обычно бывает от ощущения чего-то безвозвратно ушедшего. Или ещё только уходящего. Может, этого Жила и добивался — как знать. Как знать. Упала серебряная звезда.       Ворочалась свежая ночь в панельном сне.       Который час?       Время взрослеть.