В объятиях Искажения

Джон сжимает обоженную руку. Разжимает. Конечность отдаёт болью, нервные окончания сходят с ума. Но он так привык к этой боли, что уже почти толком и не чувствует её. Она отдаётся зудом и жаром от пальцев до локтя, но не более. У Джона в целом проблемы с физическим восприятием. Собственная кожа ощущается чужой, слишком жёсткой, почти иссохшейся. Будто с него стянули скальп, высушили и натянули обратно, криво заштопав разошедшиеся шрамы. Касания к самому себе тоже ощущаются неправильно. Отдают белым шумом. И холодом. И самое что неприятное–он не помнит, как это должно ощущаться. Просто знает, что неправильно. Но сравнивать не с чем: он слишком давно избегает физического контакта с другими людьми. А с теми, с кем не избежал, он помнит лишь боль. Джон сжимает руку. Разжимает. Обожжённая кожа больно стянута. Бинты царапают её. "Заслужил",–неосознанно говорит под нос архивист и даже не думает, чем именно. Касаться других–страшно. Ведь не дай Бог он таким образом их проклянёт. Затянет в эту сетку ужаса подобно голодному пауку. Или заразит глазной чумой, тут как повезёт. Чем больше архивист об этом думает, тем сильнее болит голова. Чем больше он пытается вспомнить, когда последний раз обнимал кого-то, держал за руку или хлопал по спине, тем более громко в голове стучит осознание: давно. Слишком долго для человека. А человек ли он? Джон сжимает руку. Разжимает. Сжимает и разжимает, пытаясь ощутить хоть что-то. Впивается ногтями и ковыряет грязные бинты. Гипнотизирует каждое движение, но в то же время не видит ничего. Сжимает. Разжимает. Сжимает. Разжимает? Нет, что-то не дает. Что-то острое и тяжелое ложится поверх, держа его ладонь. Сжимает несильно, скользит по пальцам острием ногтя. Джон не пытается сопротивляться, в этом нет смысла. Возможно ему бы стоило испугаться. Джон не пугается. Однако и выдергивать руку из сжавшейся "мухоловки" (архивистоловки?) не спешит. –Что за нелепый приступ мазохизма, Архивист? Голос–шипящее помехами радио, которое неприятно скребёт слух. –Или ты пытался убедиться, что твоя рука до сих пор твоя? Вздох. –И тебе привет, Майкл. Что ты тут делаешь? Смех–едва ли весёлый, едва ли человеческий, едва ли слышимый–оглушительно отбивается в сознании эхом. Настолько, что перед глазами на секунду мутнеет. –Всего лишь пришёл навестить друга. О, вот он, гляди! Джон поворачивает голову в сторону, куда указала спираль. В комнату вальяжной походкой вваливается Адмирал. Что. –Здравствуйте, Адмир-рал.–Почти урчит Майкл, пока кот влезает наверх и, помяв тонкие колени, устраивается. Нет, скорее даже растекается по ногам, ложась на бок. Майкл тянется своей опасно-острой рукой к серому боку. Джон жмурится, боясь смотреть дальше. Он ведь может ранить его... Но не ранит. Никакой крови и кошачьих воплей, когда Джон все же открывает глаза. Только лишь громкое мурлыканье и ответное тихое гудение от Майкла. –На самом деле, я здесь, чтобы помочь тебе, Архивист. –П-помочь? С чем это? И с чего бы.. –Потому что друзья должны помогать. Не знаком с этой концепцией? Ауч. По больному. –В любом случае. Майкл близко. Неприлично близко. Джон пости чувствует шум помех от чужого тела. В глазах рябит. –Ты пропах туманом и сыростью, архивист. Я удивлён, что Покинутый так и не забрал тебя. Кажется, Созерцание держится за тебя слишком крепко. Внезапно, тяжелая рука ложится на макушку. Архивист напрягается, но Спираль не делает ничего противозаконного: пальцы, менее острые чем казалось, легонько почесывают кожу и играются с прядями. Всего секунда. Мгновение слабости, глупое влияние Искажения. Джон поддаётся. Отклоняет голову назад, прижимаясь ближе к чужой руке. Майкл хищно скалится. –Надо же. Как же давно ты был лишён физического контакта, Архивист? Сколько времени ты провёл вдали от чужих рук и чужих тел, что готов сунуть голову в медвежий капкан, чтобы на короткий миг не ощущать этот раздирающий холод? "Неужели ты готов умереть, лишь бы отсутствие прикосновений на коже не ощущалось так остро?" Остаётся не озвученным. Но да. Джон готов. Готов хоть сам себе голову отсечь или залить в горло крысиный яд. Просто чтобы прекратилось. Просто чтобы обняли. ...Черт. Звучит до тошноты жалко. –Хотя, не думаю, что это имеет какое либо значение. То, что имеет значение–я могу избавить тебя от мучений. И ты даже останешься жив.–Майкл выпускает руку Архивиста, только чтобы сплестись пальцами. Ещё один капкан.–Возможно. Впрочем... А что ему терять? Джон сжимает руку чуть крепче. И кивает. –Но что нужно взаме- Картина перед глазами смазывается, растекаясь ярким пятном. Его тянут ближе. –Закрой глаза, Архивист. И больше ничего. И это кажется неправильным. Будто закрой он глаза–лишится не просто зрения, но чего то более глубокого. Важного. Но Джон закрывает. Закрывает, но даже сквозь веки видит цвета. Руки, тонкие и костлявые, ложатся на спину. Скользят по бокам, будто ища, куда вонзить свои клыки, чтобы быстрее оказаться у сердца. И кажется находят, но впиваться не спешат. Лишь слабенько давят совсем не острыми кончиками. Но даже так нервная система Симса к чертям взрывается. Прошибается статикой, и Джон чувствует слишком, слишком много, остро и больно. Возможно Джон кричит. Майкл лишь прижимает ближе. Руками, ногами, белёсыми прядями и всем своим существом. Каждую клетку оплетают пёстрые ленты. Это, конечно, если представить, что ленты делают из стекольной крошки и игл. Майкл касается. Сквозь всю вереницу нервов всполохом цвета и звука пробирается под кожей и это больно-больно-больно до чёртовых искр перед глазами. Но за болью и кровоточащей кожей следует что-то... Правильное. Тёплое, приятно зудящее где-то в затылке и разливающееся по венам. Что-то, что заставляет игнорировать боль и вжиматься сильнее, крепче. Накатывающая пульсацией эйфория. Такая, что голова кругом, мысли–вихрем, чувства–ураганом. Конечности немеют, переходя в управление Спирали. Ложатся надёжно и правильно в опасно-острые, но осторожные ладони. Майкл посмеивается и гладит позвоночник, плечи, шею. Проскальзывает к подбородку, очерчивая скулы, приподнимает чужое лицо. –Посмотри на меня, Архивист. Джон открывает глаза. Взгляд абсолютно потерян–абсолютно потерян и Джон. Майкл кивает. Кладёт руку на макушку. Давит. Джон проваливается внутрь. Растворяется в существе, зовущем себя Искажением, Спиралью... Нет. Он растворяется в существе, что зовёт себя Майкл. Становится единым целым с горящими безумием нервными окончаниями и гудящей в клетке острых рёбер душой. Джона расщепляет болезненный, но такой правильный комфорт. ... Просыпается он спустя лишь с десяток часов. На нём–пёстрый колючий плед. Рядом–мурчащий тихую песнь Адмирал. В голове–оглушающе тихо. Перед глазами–блеклые вспышки цвета. На макушке–тяжёлая, но нежная рука с острыми тонкими пальцами.