Часть 1

— Ох, — тяжёлый, глубокий вздох Молли протаранил дыру в тишине, заставляя осколки посыпаться под ноги, каждый раз цепляя за открытые участки тела, вонзаясь остриём, не дав коже и шанса. Звенящие стёклышки как капли слёз — бесчинные, остервенелые, кровожадные, бьют по лёгким, не давая дышать, рвут капилляры, заставляя глаза наполниться свинцовой кровью и болезненно щипать. На движения сил не остаётся, кислород под натиском боли вылетает со свистом из заложенного, забитого пылью носа, остаётся только шмыгнуть и смотреть на поваленное грузом смерти тело, неловко лежащее на грязном каменном полу. Ресницы больше не трепещут, нос не щекочет редкие волоски у губ, рот остаётся навеки приоткрытым. Фред подходит ближе к покойнику, сводит до треска челюсть, сдерживая слёзы, тяжело садится на корточки, грозязь повалиться назад и разрыдаться. Холодными, сухими пальцами прикасается к некогда горячей коже, сейчас сродни затвердевшему льду, замыкает лёгким движением чужие губы, смотрит долго, другой рукой сжимает собственную переносицу. — Всё, Фред, — Артур выпускает жену из объятий, даже не в силах посмотреть в её глаза. Подходит ближе к Фреду, садится на колено и аккуратно прикасается ладонью к его дрожащей спине. — всё. Оба синхронно встают, Джордж тут же прижимается к близнецу, прячет лицо в груди, трётся носом об измазанную сажей куртку, размазывая копоть, сопли и слёзы. Смотреть на это невозможно. Как они все утешают друг друга, прижимаются ближе, чувствуют понимание и скорбь кончиками пальцев, а человек, способный познать горечь ледяного кипятка обдавшего сердце, навеки обречён не познать следующую силу удара собственного. Картина мира скручивается до пятен, нереально дотронуться до своего же лица, убрать прилипшие отросшие волосы, из глаз не перестает нескончаемо течь. Потрескавшиеся губы дрожат сами собой, каждое движение челюсти отдаёт колющей, пульсирующей болью в щеке из-за выбитого заднего зуба. Но боль в душе настолько сильно стянула шею и сжала горло, что не остаётся внимания даже на такие донельзя нелепые вещи. Даже на то, что сердце в собственной груди лихорадочно стремится выломать путь через рёбра, внушая предобморочное состояние. Но у него оно ведь вообще больше не бьётся, так что всякие физические проявления предстоящей истерики теряются, не зная где найти себе место в скачащах наперебой мыслях. У него вот вообще кровь застыла в венах, покидает верхние участки тела, оставляет мертвенно бледным и ужасно неживым. Он ведь вообще умер. — Всё, — отдаётся эхом голос мистера Уизли от стенок черепа и время останавливается. Сегодня второе мая тысяча девятьсот девяносто восьмого. Рону Уизли восемнадцать лет, два месяца и один день. И ему больше никогда не исполнится девятнадцать. А Гермиона Грейнджер сталкивается с таким малозначимым пустяком как паническая атака. *** Небо пунцово алое, напоминает смесь крови и бодроперцового зелья. Вдали простираются холмы покрытые ковром дёрна и одинокие деревья медленно переходящие в густой, рослый лес. К носу почему-то прицепился запах жженой травы и свежей земли. — Гермиона, — окликают тоже словно издалека, даже несмотря на пятиметровое расстояние от источника звука. Естественный, медленный поворот грозит вывернутым желудком и горчящим от послевкусия рвоты горлом. Но обернуться приходится. — Да? — язык еле еле отлипает от нёба, слово расплывается воском догоревшей свечи, оседает пеплом в лёгких и ответ скорее походит на мычание умирающей коровы, чем на что-то хоть каплю вразумительное. Терпение даёт трещину от очередного вбитого в грудь гвоздя, готовое обломиться и дать вырваться наружу огромнейшим псам, перед которыми даже Пушок убежал бы в страхе. — Пора деточка, — тёплая ладонь Молли накрывает ороговевшую и потертую, растерявшую всю свою нежность и скучающую по другой, чужой. Она ведёт Гермиону в дом через задний двор, выводит на крыльцо переднего выхода, где уже собрались многие Уизли. Их рыжие волосы больше не горят огнём даже в свете заката, опадая перьями убитого феникса на глаза, пытаясь хоть немного прикрыть траурный взгляд и остекленевший хрусталик. Аппарация даётся не легко, ослабший желудок так и наровит вытолкать желчь через рот, надавить на горло и заставить разразиться безудержным кашлем. Казалось бы, секунда привычного дискомфорта, но каким же показался необходимым разгоряченный воздух. Перед глазами выросли высокие ворота и гравий захрустел под ногами десятка людей, выводя остатки белого шума застрявшего в левом ухе. Гермионе всегда нравилось подлавливать Рона на маггловской игре «в каком ухе звенит?» и иногда бесстыдно врать даже если он ошибался. Его длинные бледные губы расходились в такой красивой улыбке, что Гермиона совсем забывала где и что у неё там звенело. Кто-то взял её под руку, и в миг даже не хотелось поднимать взгляд и видеть плещущееся сочувствие в глазах, что стало бы сродни едкой кислоте проедать ноющую дыру в груди. Но пришлось. Гермионе вообще всегда приходилось делать что-то что ей не нравится. К приятному удивлению, резко выкрутившему кричащие отголоски паники и тревоги на ноль, то были лишь спокойные, сильно уставшие и впалые изумрудные глаза, обрамленные черными, густыми ресницами. Всего лишь Гарри. Пришло скрежащее, но полное ясности осознание — рыжесть её окружения сильно давила на плечи, глаза сами по себе старались постоянно зацепиться хоть за что-то не оранжевое, и как же Гермиона была благодарна Гарри за то, что он был темноволосым. Вдохнув чуть поглубже и пройдя ещё пару шагов в сторону, стало понятно что ощущение исчезающей под ногами земли крепче охватывает за лодыжки, не давая сделать хоть ещё шаг. Мимолётное спокойствие забрал за собой моросящий майский ветер, вместе с каркающим звуком пролетающих мимо ворон. — Вдыхай, — Джинни подхватила её под вторую руку, и только тогда стало ясно какой же предательской дрожью разразилось тело и как же быстро глаза застелили пеленой слёз. Пробивший тараном стену из мыслей голос, помог сделать судорожный вдох и пройти ещё пару шагов, прежде чем натянутые как струны связки начали расслабляться. Хоть секунду назад и казалось что на них сейчас будут играть похоронный марш. До расчищенной говором Джинни черепной коробки стали доходить звуки колышущихся рядом листьев одиноких дубов и разговоры остальных присутствующих, хоть что-то грязное и расчищало себе путь с подкорок, буквально сжирая весь остаток окситоцина. Всё так же неуверенно ступая в протоптанных кроссовках и чувствуя неприятные покалывания от острых камушков, стало немного легче делать каждый вдох. Это ведь так легко просто не смотреть на сосредоченное лицо Билла, несущего гроб, или прикусывающего губу Чарли, чьи волосы были собраны в маленький пучок из которого выбивались засаленные пряди. Так легко не замечать как пальцы Гарри чуть сильнее стискивают ладонь, когда тот бросает взгляд исподлобья на гроб из ивы — волшебники часто хоронили людей в гробах из той же породы дерева из которых были изготовлены их собственные палочки. Так чертовски легко, не поднимая головы, знать — каждый облачён в чёрную мантию, пропитанную едким трауром и ядом из боли утраты. Ведь опущенный взгляд равносилен глотку ледяной воды в знойную жару или найденному нетронутому тому в библиотеке не раз перечитанных книг — даёт дышать и находить силы продолжать бороться с неугомонным потоком мыслей. Вымышленная дамба даёт предательские трещины даже там, где была закреплена намертво толстым слоем бетона из мертвых нервов, грозя апатичному спокойствию потоком сумбурных тёплых воспоминаний, думать о которых тошно. В голове оглушающий гомон голосов, но неизменно одно — загнившие веточки древа любви впиваются в сердце, проникая даже в самые неожиданные места, причиняя такую вопиющую боль что хочется вопить. Даже глупая, немая усмешка, прикрытая сальными кудрявыми прядями, не вселяет надежды, являясь предвестником истерического смеха, давить который становится неимоверно трудно. Рон всегда обожал тавтологии. Находил смешное даже в самых логичных формулировках, смеялся с неудачных портретов историков в книгах, и да проклянет его Мерлин — рисовал мужские половые на неаккуратно изображённых носах. — Пришли, — Джинни чуть сжала напряжённое плечо и вернула в осеревшую реальность, заставив поднять голову и растерянно озираться по сторонам. Гроб лежал вокруг стареньких могилок, выделяясь ярким отблеском лака и сияющими медными элементами. Словно за версту доносился трупный запах, ведомый лёгким ветром, даже несмотря на полное его отсутствие — Чарли лично покрыл покойника нужными чарами. — Попрощаемся? И была бы не ладна мысль о его спокойном, спящем лице, что выделила каплю энергии на неуверенное возобновление шага. Даже расступившиеся Уизли словно подбадривали, не бросив ни единого прожигающего, сочувственного взгляда. Да и место прямо у верха крышки так удобно вытаптанно, что ноги идеально вмещались в выемку, найдя дополнительную опору. Условия лично предоставили возможности, но как же ошибочно было решение, пусть даже и уверенное. Стоило лишь бросить небрежный взгляд на уложенные рыжие волосы как ощутимо остатки крошечного мира посыпались в нескончаемую бездну. Каждая секунда как прокрутка стрелочки маховика времени — давит на плечи сильнейшей магией и загоняет в петлю, заставив остаться на границах нескончаемых пространств. С одной стороны — он умер и лежит мертвым грузом в подготовленном гробу, с другой — как его лицо, сейчас такое умиротворённое, почти спящее, может быть просто обманкой? Это же просто снотворные чары, пусть и брошенные явно сильным волшебником. Не может же просто показаться усталому мозгу. Пальцы сами тянутся как мотылёк к фонарю к лицу «покойника» и соприкосновение с ледяной кожей мигом возвращает в реальность. Смех, зародившийся в глубинах грудной клетки, стискивает лёгкие. Опять началась одышка. Показалось. Просто, блять, показалось. Четвёртого мая тысяча девятьсот девяносто восьмого Гермиона Грейнджер поняла что если даже в мыслях с её уст вырывается матерное слово — обморока не избежать.