Holy hell

Завяжи мне глаза, чтобы у меня была возможность привыкнуть к этой пустоте, ведь мы никогда не можем знать того, что случится уже завтра. Свет близится к концу каждый раз, когда ты обещаешь, что всё будет хорошо; каждый раз, когда ломаешь себе шею, отвернувшись, и снова разбито улыбаешься в своё выгоревшее на солнце отражение. Когда ты исчезаешь, льды разрушаются с тобой изнутри, вытекают, вымывая кусочки; но и горы, помни, рассыпаются в песок даже от несильного дождя; ты повторяешь, что всё в порядке каждые десять секунд. Но что если следующий день принесёт для тебя очередной конец света? Несчастья уносятся только вместе с прахом. Так, растворись в солёном море на моих глазах, чтобы я знал, что ты в покое, укрыт бережливыми волнами и сохранён навека по крупицам — выходящим за границы океанов. Давай я запомню их красными, чтобы ад на земле не становился для меня чем-то неожиданным. Всё, в чём я хочу быть уверенным, что мой разум не имеет своего собственного. Вновь связан по рукам и ногам ложью; эпитафия вырисовывается на твоём теле ещё при жизни как знак неизбежного. Ты, оплетённый колючими ветвями предсказанного, всё так же смеёшься: «Чему быть, того не миновать, так ведь?» Всё хорошее и плохое циклично — ты клянёшься; но реки никогда не возвращаются к своим источникам, искривляясь и разрастаясь слишком непредсказуемо. Упавшие и сожжённые узоры на почве равны в своём значении; разобранный, ты просишь укрыть себя, чтобы просто никогда ничего больше не чувствовать. Знаешь, никто не хочет видеть того, как свеча вымученно догорает. Каждый мелкий вздох — лишь очередное приближение; my friend, hope is a prison. Ослабший и бледный — всё ещё помню твои руки, изменяющие серебро, на фоне блеклой, постоянно разрушающейся и собирающей себя вселенной. И если судьба и есть, то она у всех одинакова: у поверхности или у дна догорать по атомам в ультрафиолете, пока весь мир не утонет одновременно — в чёрном и красном. Где наш рубеж и где все его границы? Мы — утопленники с критическим запасом воздуха в лёгких и крови — размытой точкой невозврата и недоверия. Мысли растворяются в голове за мгновенье в лесном пожаре. Распад — единственный возможный закон, ты помнишь; на руках моих плавится песок, и стеклянное море утягивает меня без возможности сделать глубокий вдох. Когда цвет теряет свои характеристики, я хочу быть похороненным под слоем бесконечной и яркой любимой синевы. Пока твоё потухшее солнце продолжает одиноко теряться где-то на глубине. Ты говоришь, что единственный путь через смерть — открытая дверь; и если я всё равно продолжаю тянуться… и если ты всё равно продолжаешь противоречить своим обещаниям… то что?.. И пока остаётся от нас что-либо живое, когда мы исчезаем — всё подобно новому концу света. Лишь одно место зовёт людей всегда одинаково. Судьба скрывает своими концентрированными туманами любой смысл; ты заперт в лабиринте без стен и границ, без входа и выхода, где каждый шаг будет ошибкой и победой одновременно. Небо быстрее забирает сожжённые листья, земля быстрее принимает — разложившиеся. Так уходи вместе с ветром, пока я медленно теряю границы своего сознания и теряю всего себя. Течения рассекают меня послойно: по коже, под кожей; из условий: оседают немного — на костях. Море должно расстаться там, где встречаются океаны. Из одной части в другую — я вырываю по слову, по строчке; давай, скажи: за твою жизнь стоило бы умереть? Раскалённые потоки окутывают мои ноги бережно и осторожно, поддерживая на границе между адом и небытием. Где-то на самом дне, подо мной, есть, наверное, и ты, но меня — прости — так тянет к поверхности.