Устал

      Они говорили, что оценки не важны. Говорили, что от «А» на тетради, на которой виднелись мои засохшие капли слёз, не зависит моя жизнь, что я смогу жить.       Но они лгали. Потому что за такими тихими словами следовало презрение в тёмных радужках глаз, слышалось: «ничего больше не может». Да. Ничего больше не могу, как бесконечно думать о смерти, о том, что красные капли продолжат капать на те самые тетради по корейскому языку, пока я сжимаю канцелярский нож в холодных ладонях.       «Куда делся тот Ёнджэ, которого я знала? — однажды ночью прошептала, сидя возле моей кровати, пока я притворялся спящим, прятал слёзы. — Куда делось моё солнышко Ёнджэ? Ты уже не такой, как раньше».       Изменился. Изменился тем, что искры в глазах погасли, на ладонях остались шрамы, а сердце будто разлагалось от бесконечных упрёков со стороны всех. Никто не верил в меня. Никто не хотел крепко сжать в объятиях, спросить, всё ли хорошо. Все лишь поджимали губы, когда видели мои выступившие на глазах слёзы, все лишь прятались за своими масками.       — Думаешь, что Ёнджэ сможет подняться в рейтинге? Эй, он скатился. Думаешь, что он сможет стать лучше? Посвяти время другим ученикам, а не ему, — услышал я, проходя возле учительской, крепко сжал руки в кулаки, стараясь игнорировать слова классного руководителя.       И в тот момент я, казалось, разбился. Разбился, подобно расколовшемуся на осколке солнцу, что так ярко светило мне в глаза, когда я выбрался на крышу.       На крышу высотного здания, чувствуя, что ангелы, оберегавшие меня всю жизнь, заберут меня из собственного Ада. Заберут туда, где я не буду слышать эти голоса, гудящие в голове, туда, где я не буду видеть лицо своих родителей, осуждающих.       Бабушка разговаривала по телефону со своей сестрой, той, кто всегда обижала меня. «Эй, как смеешь говорить мне что-то? Неудачник, который скатился. Ты не отличник, так что заткнись». А та в ответ рассказывала о всех моих мелких проступках, обвиняя во всём, и даже мои крики не смогли спасти из того ужаса, в котором я оказался.       Я дрожал, меня тошнило. Меня тошнило от моих родителей, от недопонимания, от того, что мои мольбы остановиться не спасут брошенное тело. Брошенное к ангелам тело, что подхватят меня и унесут к розовому небу, что так влекло своим очарованием.       Единственным очарованием, которое осталось в моей жизни.       — Ты просто устал, отдохни. Учитель по корейскому обязательно обратит на тебя внимание, — говорила мама, которая ставила мне на стол кружку с горячим чаем, пока я усердно учил материал.       — Надеюсь, — хмыкнул я, а повернувшись к ней, произнёс: — знаешь, ты единственная, кто на моей стороне. Я хочу постараться и подняться в рейтинге.       А затем тёплые объятия, которых мне так не хватало, когда я уже парил в воздухе, задыхаясь в слезах, в последних минутах такой никчёмной жизни.       Они говорили, что всё будет хорошо, а затем я увидел, как учитель вновь занизил мою оценку, вновь разбивая на мелкие кусочки меня, моё последнее желание бороться. И мои старания в виде бессонных ночей испарились, растаяли, подобно снежинкам, что касались моей кожи.       То солнце Чхве Ёнджэ, что сияло в своём детстве, когда весело бегал возле мамы, получал любовь и поддержку со стороны многих людей, погасло. То солнце перестало светить, потому что слишком устало.       Слишком устало от солёных слёз на исхудавших щеках, от непонимающих родителей, рвущих мои рисунки, единственное, что было мне так дорого, что держало, запретивших дружить. Слишком устало от контроля поздней ночью, от слов, грубо брошенных.       Чхве Ёнджэ просто перестал искрить, просто перестал верить. Лишь знал, что ангелы заберут его к себе.