Часть 1

Две недели после демобилизации в Россию Георг ходил уставшим, но сияющим, как начищенный пятак. Он смотрел на смеющихся детей, кряхтящих стариков, невозможно шумных подростков, деловых взрослых и чувствовал радость. Полузабытый ритм жизни быстро охватил его, практически не давая погрузиться в повторное переживание боя. Он собирал друзей, чтобы отметить своё возвращение, и они не спрашивали его ни о чём, о чём он не начинал рассказывать сам. Георг знал, что всё забыть невозможно, да он и не хотел. Хорошо, что даже в первое время сны редко поднимали его ночью. Плохо, что он до сих пор не узнал ничего о Паше. После Пашиного ранения два года назад Георг смог достучаться только до госпиталя — «состояние стабильное, жить будет.» На последующие звонки никто не отвечал. Георг ничего не знал о том, куда и когда отправили его друга после лечения, что с ним, выздоровел ли он вообще. Но никто не мог ничего сказать. Шанс того, что боевые раны убьют Стальникова, был предельно мал, и Георг был уверен, что если Паше оказывали хоть какую-то медицинскую помощь, то он поправился. Но этого было мало. Паша пропал. Исчез с радаров. Георг собирался его найти. Он несколько месяцев наводил справки, но так ничего и не выяснил. Пашины знакомые разводили руками, а военкомат отмахивался. Штайнкеллер был не из тех, кто в случае чего сходит с ума от волнения — он знал, что Паша жив, а значит, рано или поздно объявится. Пока же Георг поселился на малой родине лучшего друга — в уютном подмосковном городке. В мае он приводил себя в норму, в июне бегал по всем инстанциям в поисках Павла, а в июле начал искать работу. Острой необходимости в дополнительном источнике дохода Георг не имел, но тем не менее удобно устроился водителем машины газовой службы. На первую же зарплату купил себе электрогитару — с ней держать нервы в тонусе оказалось намного проще. Вскоре к гитаре пошла новая одежда и украшения. Всё лето и осень прошли в обживании и поисках Паши. Когда первые снежинки неожиданно упали на острые плечи Георга, он улыбнулся и облизнул пересохшие губы. Наконец-то. Русская зима. Штайнкеллер наслаждался ей вовсю, пока буквально за неделю до первого января его кольнуло тревожное предчувствие. Георг полностью доверял предчувствиям и насторожился. Всю неделю он ходил как перед боем, на взводе, и с каждым днём становилось сложнее сдерживать привычки, спасавшие ему жизнь там, но сильно мешавшие здесь. Он стал подозрительным. Искал подвох в повседневных ситуациях. Постоянно был настороже, готовый отреагировать на движение в слепой зоне. Чем ближе подходило празднование Нового Года, тем сильнее скручивалась в нём пружина. И Георг знал, что она вот-вот распрямится. Тридцать первого декабря он отчётливо чувствовал звон где-то внизу своего затылка. Однако тревожность не повлияла на намерения Георга погулять на празднике — казалось, она этому даже способствовала. Когда над головой пробили куранты, перед глазами мерцала увешанная гирляндами городская ёлка, а в небе гремел салют, Георг понял: вот оно. Ноги сами понесли его в парк. И хотя всю дорогу он не имел понимания, зачем и куда именно он идёт, на входе в парк он всё понял. Пружина распрямилась. Если бы кто-то спросил у него, что его сюда привело, Георг не смог бы дать логичный ответ. «Интуиция», — честно сказал бы он. Интуиция бесчисленное количество раз спасала жизнь ему и его товарищам, он привык всецело на неё полагаться. И не ошибся. На парковке стояли несколько полицейских машин и скорая помощь. Георг устремился вглубь деревьев. В небе в который раз прогремел салют, и в стороне от Штайнкеллера раздался крик: — В укрытие! Бери гранату! Георг заглянул за очередное дерево и через ночную темноту наконец его увидел. — Здесь никого нет, — спокойным сказал он, делая медленный шаг вперёд и поднимая руки, — Ты в безопасности. Поверь мне. — Нет… — голос захрипел и оборвался. — Поверь, — повторил Штайнкеллер, — Я всегда знаю, когда мы в безопасности. Здесь никто не стреляет, все уехали. Пойдём, тебе надо отдохнуть. Ты в безопасности. Ты веришь мне, Паш? Человек наконец сделал несколько неуверенных шагов к Георгу, затравленно обернулся и взял его за протянутую руку. Несмотря на зимнюю ночь и лёгкую одежду человека, с него градом лился пот. Георг медленно приобнял его за плечи и повёл к выходу. В свете фар и гирлянд был отчетливо виден уставший остекленевший взгляд. Высокие Пашины брови выглядели еще тоньше и округлее. Только когда к ним начали подходить представители госслужб и любопытные горожане, когда Стальников увидел висящие на деревьях новогодние украшения, на его лице проступило мучительное понимание. Георг медлено прижал друга к себе, обнимая его дрожащую спину. — Как ты меня нашёл? — пробормотал Паша, позволяя медбрату вколоть ему в плечо какую-то жидкость. — По запаху, — отшутился Георг, — Потом поговорим. Тебе надо отдохнуть. Он передал обмякшего Стальникова в руки медиков, шепнув им всего пару слов, и принялся объясняться с полицией. Скоро все разошлись. Уже на следующий день Паша почти пришёл в себя. Оказалось, его сразу после госпиталя отправили домой, но окольными путями, и документов практически не было. Все предыдущие праздники с салютами он каким-то образом пропускал, и так получилось, что этот Новый Год стал первым разом, когда он услышал фейерверки после демобилизации. Георг вкратце рассказал, что было в их части после Пашиного ранения, и с удивлением узнал, что у его друга, оказывается, есть ребёнок, и Паша уже скоро его заберёт. Мать ребёнка с малышом иметь дела не хотела, а Паша приходил в тихий восторг при мысли о том, что он может вырастить настоящего человека. Георг посмеялся и пообещал, что будет хорошим дядюшкой. Потом Георг нашёл Паше психотерапевта. Но это уже совсем другая история.