Часть 1

Данковскому сказали однажды (должно быть, какая-нибудь просветлённая барышня на одном из светских вечеров в Столице), что те, кто не любит детей — просто не умеет с ними ладить. Такая вот простая истина (и как он сам не додумался?): чтобы воспылать приязнью к этим маленьким, визжащим, надоедливым и необразованным сгусткам легкомысленного ребячества нужно всего-то научиться их понимать! Он, конечно, почтительно кивнул тогда — желания спорить с дураками не находилось, — но сразу поспешил забыть эту нелепицу из разряда “каждому человеку для счастья необходима семья и минимум два ребенка”. Даниил был вполне счастлив с Танатикой, и своей “дочерью” назвать он её мог с натяжкой. Нет, конечно, учёный не отрицал, что и сам когда-то был ребёнком ничуть не лучше: лазил по деревьям, собирал жуков у матери в саду и занимался прочей бесполезной ерундой, но ничьё понимание ему было, в общем-то, и не нужно; отец вот с детьми никогда не ладил — поэтому его детство со смертью матери и закончилось. Потом, помнится, Данковского самого начали раздражать сверстники. Хотелось тянуться к людям более зрелым, более просвещённым, словом, тем, которые могли бы ему что-то дать: новые мысли, умения, опыт — всё это привлекало пытливый и жадный до знаний разум. Скупой до лести отец всегда называл его способным ребёнком. Впрочем, в ту пору, когда его воспитывала мать (это что-то из дошкольного возраста), до сверстников ему дела и вовсе не было: молодая Данковская, выскочившая замуж за военного офицера, ограничила любое влияние общественности и взяла все заботы о сыне на себя. Люди её, казалось, чем-то обидели, и теперь она боялась, что те сделают плохо и маленькому Даниилу: испортят его пока невинную и чистую душу. О, она была очень набожна. Даниил никогда не смог бы сойтись с ней в этом. Сейчас у Бакалавра мало что осталось в памяти от того времени, так, только отрывками: её поместье — красивое и большое, но ужасно пустое для них двоих (отец всегда был в разъездах, а никакой прислуге Данковская не доверяла); двор с благоухающим садом, уроки грамоты и игры на фортепиано, печальные колыбельные на ночь. С ней, почему-то, всё было очень печальное: она укутывала Даниила в вуаль из тоскливой и нежной ласки, и у мальчика щемило в груди, стоило ему почувствовать на своих волосах её тонкую бледную руку. Похожим вечером они, кажется, стояли на балконе: вид уходил на пышное покрывало зелени, цветов и даже маленькую журчащую речку снизу. А сверху, покуда хватало взора, в синеву неба врастали цепочки стеклянных гор; за витражи небосклона уже заходило солнце, и всё вокруг было так безмолвно и хрупко, что воздух дрожал, потревоженный порханием полуночной бабочки. Пропитанная ультрамарином полночь переливалась ручьями рубиново-красного, всюду цвела живая зелень, отдаваясь приятной свежестью и прохладой. Природные контрасты искрили подобно удивительному фейерверку, яркому и насыщенному, но оттого не менее мягкому, обволакивающему всё вокруг спокойным морским прибоем. Даниил тогда оторвал от заката завороженный взгляд и впервые увидел маму такой: мечтательная улыбка тронула дрожащие губы женщины, а глаза её влажно блестели в столь искренним и священном трепете, что мальчик и сам чуть не заплакал. Мир, каков он есть, распростёрся у него перед глазами. Он окутывал Даниила тёплым и лёгким дыханием, игриво волнуя пряди смоляных волос, улыбался, освещая поляну снизу редким сиянием светлячков, и подмигивал сверкающим росчерком звезд на небе; мир был милосерден в преддверии лета и пах цветущим жасмином и розмаринами. А Даниил благоговел перед этим миром. Распирающее чувство восхищения вспыхивало в его груди до потери дыхания и рвалось наружу; это было настоящее таинство: важное и значимое; это было чудо, застывший миг, разделённый только между ними двумя. Мама по-прежнему молчала, но в молчанье её было столько смысла и откровения, что Даниил, казалось, всё-всё понял. Ему подумалось, что он никогда в жизни не видел ничего прекраснее. И больше не увидит. Ему подумалось, что этот момент может продолжаться вечность. Но вечности, длинною в несколько секунд, неумолимо пришёл конец. Оброненный вздох потревожил зеркальную гладь покоя, и хрусталь мироздания, натянутый тонкой струной, рассыпался со следующим взмахом его ресниц. Окреп завывающий ветер, нахмурилось небо; догоревшее солнце зашло за небоскат. Мать взяла сына за руку и отвела обратно в спальню. Однако Данковский был упорным ребёнком: эту вечность всё же хотелось поймать, задержать перед глазами как кинофильм, и он запечатлел её на рисунке, важно растекаясь красками по белизне бумаги. Получилось, увы, совсем не так, как он чувствовал в тот самый вечер. И вечность вскоре забылась, так и оставшись в памяти нелепым детским рисунком. Она была заменена другими заботами и шалостями, а время — время бежало неумолимо быстро и явно не собиралось ждать. Данковская была слаба здоровьем, но цеплялась за жизнь непреклонно и яростно — так, как впоследствии будет цепляться за жизнь и надежду её сын. И всё же, болезнь победила. Сейчас Бакалавр мог бы, пожалуй, позволить себе кривую усмешку: в шутку над тем, что история может повториться и с ним, если насмешливая судьба не позволит столичному светилу одержать верх над недугом более страшным, нежели чахотка. Тогда было не до усмешек. И не до слёз даже: тогда было непонимание, обида и неверие, тогда выть хотелось от беспомощности, а отпускать её — не хотелось. Можно было бы всегда стоять вот так на балконе или гулять по саду, читать интересное вместе, а потом он бы вырос и точно-точно её защитил, от всего. От болезни, от тоски и от старости, и она бы гордилась сыном, взявшимся покорять необъятный гранит медицинской науки. Да, она любила мир. А он хотел его изучать. Немудрено, что это воспоминание пришло к Даниилу именно сейчас. Когда не ведаешь, как устроено мироздание, любое дуновение ветерка кажется тебе чудом. Данковский привык всё понимать, привык искать ответы на вопросы и находить их, добираясь до самой сути, и тот вечер с матерью на балконе давно перестал быть для него чем-то удивительным. Глядя же на Многогранник, Бакалавр понимал только то, что всё повторяется вновь, как тогда, когда он поверил в прекрасное без всяких на то доказательств; всё повторяется точь-в-точь как раньше, и он снова чувствует себя ребёнком. Мальчишкой, который не знает, как устроено чудо — которому даже не нужно этого знать. И все убежденья стирались в пыль под перезвон сотен граней волшебной Башни, под свечение тысяч зеркал, недоступных для глаза взрослого человека. Это возвышающееся над Городом чудо, пойманное в ловушку, вековое, отчёркнутое кристаллом от чёткой черты земного, и он весь в нём — беззащитный, беспомощный, очарованный. Такой же, как и они — живущие в Башне дети. А Город тем временем — и правда живому организму подобный — затаил словно бы на него глубокую обиду. Вызнал, вынюхал чужака да давай его драть на столичные опилки. Данковскому был чужд мистицизм, но усталость порой пропускала в голову шальные мысли: как если бы город говорил с Даниилом через его жителей. — Дядь Бакалавр... Иначе что ещё объяснило бы прилипшую к его ногам девчонку, в слезах и соплях тянущую его за полу плаща и не желающую отпускать опаздывающего учёного ни на секунду? Подавив мелькнувшее раздражение, он развернулся и, аккуратно вытянув из тонких ручек змеиную ткань, привстал на одно колено, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Плащ, брюки и отставленный в сторону саквояж определённо будут испачканы горхонской пылью, а время безвозвратно упущено, но по-иному ситуация, видимо, не решалась, и Даниил не хотел, чтобы настырный ребёнок так и вис на нём до самой Управы. Прохожих поблизости не находилось, так что и спихнуть девчонку тоже было не на кого, но принять, что с этим ему придётся разбираться самому, всё ещё было сложно. Ну почему подобное случилось именно с ним? С каких пор он здесь отец-добродетель? Это, помнится, хорошо выходило у Бураха, его была роль. А девочка всё ревела, вцепившись теперь в руку, которую Данковский положил ей на плечо в каком-то странном утешительном порыве. Ну что за нелепица. Он совершенно не выносил, когда дети плачут. — Не плачь. Даниил заставил себя посмотреть ей в глаза, проникновенно и вдумчиво, от безысходности стирая слезинки с её щёк большими пальцами. Ужасные, всё-таки, вещи делают дети: давят, давят всей своей хитрой натурой на жалость, запуская механизм сочувствия и сострадания к проблемам их совершенно бесхитростным. — Дядь Бакалавр… — но слёзы продолжили течь по её щекам, пока она изо всех сил сжимала кулаки и смотрела на него с такой уязвимой надеждой, что Даниилу самому плохо стало, — Башню ведь.. не снесут, правда? ...Что ж, иногда проблемы не были такими уж бесхитростными. Данковский тяжело вздохнул. Порой от одного взгляда на привезённую армией огнестрельную махину ему хотелось сесть и вот так же разреветься. — Этого я не могу обещать, — осторожно сказал он, собираясь с мыслями, — но я обещаю, что очень, очень постараюсь этого не допустить. Уняв наконец свои стенания, девчонка тихонько всхлипнула и кивнула. — Теперь беги к родителям, крошка. Смотря ей вслед, Данковский нехотя снова и снова прокручивал в голове застаревшие мысли: про Многогранник, балкон и маму, про ту глупую фразу, брошенную на каком-то официальном вечере. От понимания ребёнка легче ему не стало — совсем нет. Только ещё сильнее придавил плечи груз ответственности перед всеми теми, кто, как и он когда-то, стремился сохранить своё волшебное чудо. Башню надо было защитить любой ценой: даже дети это осознавали. А утописты, что мечтатели — детям сродни.