Волшебное зло, чудо, сотканное из тьмы

О, как ты могла Меня променять? О, Господи, как Тебя понимать? Они, оказывается, всегда жили рядом. Он, ботаник из детдома, Бог весть как оказавшийся в России, и она. Чище хрусталя, светлей Солнца. Машка. Только после того, как его наконец пустили в нормальную местную школу, мальчишка узнал о ведьме, что учится и всегда училась в его новом классе. Адриан помнил, как впервые вошел в этот класс. Это был четырнадцатилетний мальчишка, одетый во что попало, сутулый, тихий, словно дикий зверек. Он впервые узнавал нормальных, настоящих детей. Он пришел сюда именно за этим, а не за более хорошим образованием, как полагали его воспитатели в приюте. Музыкант с английским акцентом, влюбленный в геометрию и физику, -- вот кто вошел в эти стены. Кто там уже был? Там была она. Ведьма. Чаровница. Волшебница и фея, колдунья и демоница. Тринадцатилетняя Машка Дюбова, стройная, высокая, румяная... между ними не было ничего общего, однако при одном ее появлении сердце начинало бешено колотиться уже на второй день. Смешно, но она, ведьма, полюбила человека. Хотя могут ли ведьмы любить? Об этом он впервые задумался недавно, когда Олька, белобрысая крашеная вредина, дала ему собственноручно сделанные фотографии. Компромат. Вот ведь Ольга дрянь, даже не поленилась распечатать! Может, все это просто умелый фотошоп? Да нет. Она, его ведьма и его ангел, и Никита из параллельного. Парню стало мерзко. Но он не злился на нее. Вот нисколько. Только было грустно и немного... совсем чуть-чуть страшно. Твои синие глаза -- Чудеса! Умираю третий день, Кто сказал, так нельзя? У нее были волшебные глаза, настолько синие и прозрачные, что хотелось в них утонуть, исчезнуть, сгинуть, пропасть навсегда. Они были похожи по цвету на море, морскую воду, морское небо и морское дно. Да, вот так и не меньше. А даже, наверное, больше, гораздо больше, только словами это было просто невозможно передать. Она несла в себе, своем тонком стройном тельце, тысячу и одно чудо. Ее тонкий, белоснежный, хрупкий, как огонек свечи, стан изгибался змеей, словно Машка танцевала, даже когда она шла. Да, просто шла. Вернее, нет. Она не могла идти. Демоницы только парят, как будто плывут в воздухе, наверняка они только так и передвигаются. Нет, она точно не была и даже быь не могла обычным человеком. Машка -- та самая то ли девочка, то ли видение. Приспешница сил зла, маленькая чертовка, паучиха, заманивающая добычу в свои кружевные сети, из которых, если ты туда по глупости своей попадешь, уже не выбраться. Никак. Никогда. Он попросту медленно, мучительно, словно в аду на медленном огне, умирал от нее, Машки, от ее колдовской работы, ее глаз и волос, ее смеха, ее жестокости. Да, это была ненормальная, необычная смерть, но он не просто чувствовал, он знал, что она будет питаться его жизнью и не остановится, пока не выпьет его до конца. До последней капли, как дорогое вино с легким привкусом старого пергамента и миндаля. Да, это звучало глупо и странно, но Адриан знал, что она его пьет. И совершенно не возражал. Только бы она на него смотрела своими волшебными глазами, пока медленно, но верно, высасывала его душу. Отстань, ты болезнь, Ты есть, меня -- нет, Делаешь себе царапины И лезешь на свет. То была не любовь, то была болезнь, одержимость демоном. Только теперь до него это начинало доходить. Только теперь, в их общей приютской ванной, с перевязанными запястьями и канцелярским ножиком в тонких костлявых пальцах. Она его заколдовала уже на два долгих года, да и теперь, похоже, не собиралась отпускать. И он сам, как ни странно, не хотел освобождаться от ее смертоносных чар. Она появлялась всюду, словно существовала везде. Лезла на свет, как новорожденный, но уже невероятно наглый и нахальный цветок. Она преследовала его везде, даже во снах не отпуская ни на секунду. Она была невероятно сильной колдуньей. Это была не девушка, это было видение, галлюцинация, навязчивая идея, от которой Адриан не имел ни малейшей возможности избавиться. Идея фикс. Болезнь, причем неизлечимая. Зависимость от ее глаз, ее белозубой улыбки, даже от ее слез. Зависимость от Машки Дюбиной. Одержимость ведьмой. Которая, конечно, однажды его просто уничтожит. Ну чем он теперь не наркоман? Только его наркотик может говорить. Только его наркотик смеется звонче самого веселого ручья на всем белом и черном свете. Только его наркотик нежно-розового цвета и пахнет весной. Только его наркотик хихикает с подружками на всех технических предметах, которые он так любит. Только его наркотик носит нежно-розовую футболку и джинсовые голубые шортики. Только его наркотик создает прекрасные миры на холсте или в своем любимом самодельном блокноте. Только его наркотик встречает каждое утро смехом. А так -- между ними больше никаких различий. Пощади меня, пощади меня, Девочка-рассвет Капелькой нектара, Капелька -- в яд. Он не хотел отпускать ее, ее глаза, озера из хрусталя, ее ресницы, шипы черного камня, острые и длинные, ее губы, вишневый сок со вкусом самых сладких конфет, ее смех, песню греческих нимф в хороводе, ее... да даже ее руки, ангельские крылья, хотя на самом деле Машка была настоящим демоном. Он не просил от феи любви. Он просил от нее пощады. Адриан знал, что ведьма может его пощадить, да только вот... она не хотела спасти его жизнь. Она не хотела щадить его. Несмотря на демоническую сущность, она не была ночью и не походила на Луну или звезды. Нет. Она была как Солнце, как новый, только-только зарождающийся день, как пламя, как алое небо, как... рассвет в туманном и диком лесу. Этот рассвет начинался с тонкого, как ее пальцы, луча света, который скользил по всему миру, будто обозревая свои будущие владения. Затем вдали загоралось Солнце, рождаясь или воскресая, как восставший воин, из-за стволов вековых деревьев, простирая свой свет все дальше и дальше. После этого Солнце окончательно принимало власть над миром и разливало свой золотой свет на все огромное и чистое небо, перекрашивая его по собственному разумению, также, как она перекрасила его жизнь. Потом дневное Светило еще немного времени показывало миру свою мощь и успокаивалось, начиная свой путь по покоренному небосклону. Тогда рассвет заканчивался. Но она, Машка, девочка-рассвет, не хотела кончаться. Она словно застряла между днем и ночью, как будто еще не определившись, оставить ли у власти Ночь или передать ее Дню. Так и Машка пока еще не знала, заморозить его холодным лунным светом или сжечь адским солнечным пламенем. Площади горят, площади горят, Ведьм у нас сжигают, видимо, На этот раз забыли тебя... Ведьм сжигают, забыли тебя... На его родине, там, в старой-доброй Англии, которую мальчик смутно помнил, от которой у него остался только словарь, еще несколько книг на родном языке и механические часы, подаренные любмой и давно покойной матерью, так вот там, в Англии, он точно знал, сжигают ведьм. Адриан не знал, хочет ли он, чтобы ее сожгли, но... Господи, эта ведьма забрала его к себе в услужение навсегда, навчно, безвозвратно... это было все равно что утонуть в болоте, из которого ты уже не выберешься, но запах здешних цветов так прекрасен, что ты даже не пытаешься спастись, спокойно и с улыбкой принимая свою смерть. Ведьм нужно сжигать, ведьмы -- абсолютное зло. Абсолютно прекрасное зло. О Боже, зачем она вообще появилась на этот свет? Нет, она должна гореть священным огнем, но в то же время... почему он так хочет защитить Машку от этой участи, сгореть вместо нее или вместе с ней? Он не знал. И почему, из-за чего, по какому нелепому совпадению именно эту ведьму забыли и не сожгли? Нет, она точно забыта инквизицией, она закрыла им глаза своими нежными, словно бархатными, руками и сказала, что она не ведьма, о Боже, как они тогда могли ей поверить... как он счастлив, что они ей поверили. Ее не сожгли не только потому, что она солгала, но и потому, что она так прекрасна, прекрасна так же, как и ночь в полнолуние, великолепна, грациозна и совершенна, но стоит только приглядеться, -- и ты увидишь ужасающих созданий, ночь -- это их сцена, их театр, играющий трагедию человеческой жизни, где главными актерами являются те, на кого страшно и мерзко смотреть... он, как любой нормальный человек, боялся магии, но эти чудеса Адриан мечтал сохранить. Я вижу во сне Красивую смерть, Где синим огнем Ты будешь гореть. Ее прекрасные волосы цвета самой темной звездной ночи разлетались, сплетая свои пряди с огненными языками, похожими на те розы, которые однажды он так и не смог ей подарить. В ее небесных глазах отражалось переливающееся алым и синим пламя. Ее нежные губы шептали что-то невнятное, надломившись в последней улыбке. Ее тонкий стан стягивало белоснежное платье, огонь лизал его, и горело оно так красиво, так правильно. Ее белоснежные изящные руки были сложены друг с другом, ведьма впервые в жизни молилась... как она была прекрасна в этом его странном сне. Как красиво Машка погибала, исчезая в праведном пламени, чтобы никогда уже не вернуться к жизни. Это была волшебная, просто восхитительная смерть, лучшая из всех, что он только мог ей пожелать. Она сгорала, но, казалось, ей вовсе не было больно, грустно или хотя бы немножечко страшно, о нет, вовсе нет, скорее совсем наоборот, как будто она... как будто она была счастлива умереть именно сейчас и именно таким ярким и прекрасным образом. О да, она умирала красиво, наверное, так умирают только те, кто также красиво жил, те, чей смех был звонче ручья, глаза глубже Байкала, руки нежнее первого снега, те, кто колдовал, управлял своей судьбой так, как никто до этого, те, кто смеялся и плакал громче, чем это было необходимо согласно формальностям, те, о ком будут помнить еще долго... да, так и должна была исчезать, уходить из нашей бренной временной жизни на этой грешной земле самая прекрасная из всех существующих и когда-либо существовавших на белом свете ведьм... Твои синие глаза -- Чудеса! Умираю третий день, Кто сказал, так нельзя? Отстань, ты болезнь, Ты есть, меня -- нет, Делаешь себе царапины И лезешь на свет. Пощади меня, пощади меня, Девочка-рассвет Капелькой нектара, Капелька -- в яд. Площади горят, площади горят, Ведьм у нас сжигают, видимо, На этот раз забыли про нас... Ведьм сжигают, забыли про нас...