Прошу... Не отпускай больше!

      Каждый, кто зашел в комнату, сказал бы, что мы с Рэйчел были одни. Но это было неправдой. Пока она заботливо укладывала мои волосы, я молча смотрела на свое отражение, не замечая ни цвета помады, ни нездорового, по словам многих, цвета кожи, ни получавшейся прически. Все мое существо — только так я могу назвать себя после прошедшей пары месяцев — желало вцепиться в ее руку и не отпускать, держать так крепко, чтобы оставались полукруглые следы от ногтей, чтобы она обняла в ответ и сказала, что это всего лишь кошмар. Но я не могла поговорить с ней: мы не были одни. Этот монстр стоял в тени у самой двери, желая контролировать все и вся, прикрываясь должностью телохранителя.       Я механически сгибала пальцы до хруста костей, до ощущения натяжения в костяшках пальцев, до их побеления: приложи чуть больше силы, они вовсе сломаются, оставив от себя лишь тупую боль. Мои физические ощущения были слишком приглушены постоянными внутренними пытками. Я привыкла причинять себе боль, пытаясь ощутить жизнь, стараясь прочувствовать хоть какие-то эмоции кроме страха, безразличия и… ненависти.       “Может, к лучшему и сломать-таки эти бледные пальцы? Все равно никто не заметит изменений”.       — Агата, дай я поправлю тон, — Рэйчел осторожно потянулась за помадой, наклоняясь передо мной и перекрывая мне мое отражение… а мое ли? Я знала, что она хотела просто посмотреть в мои глаза: ей было бы достаточно одного взгляда, чтобы понять происходящее. И пока ее лицо было передо мной, я погрузилась в когда-то родной запах духов, и от этого начала задыхаться. Возможно, это была физическая реакция, а, быть может, я уже давно утонула и сейчас пытаюсь судорожно ухватиться за что-то, способное вызвать эмоции. Показать мне, что я живая, в конце концов. Вдруг я почувствовала прикосновение безжизненной помады к губам. Рэйчел старалась ровно вывести контур, заглядывая в мои потухшие от усталости, красные от напряжения глаза.       — Он придет? — я прошептала, слегка смазав штрих помады на губах, но черт с ней. Мне важнее было понять, увижу ли того, чей образ навязчиво всплывал у меня в голове — Александра Нильсена. Старалась дышать все так же ровно и глубоко, чтобы ни одно малейшее движение не стало достоянием общественности в лице этого… Мерзавца. Но я бы даже не смогла понять ответ Рэйчел, потому что единственное, что я слышала, — кровь в ушах, вторящая биению сердца и не оставляющая мне шансов на выживание: ответом, скорее всего, будет слово “нет”.       Подруга лишь осторожно провела головой из стороны в сторону, не отрывая взгляда от моих глаз, в которых утопала последняя надежда на что-то настоящее в этом цирке. Но та умело скрыла от Эдварда отрицательный ответ за внимательным разглядыванием с разных сторон помады, заполняющей неотъемлемые от уже привычных покусываний трещинки на губах.       — Ты почти готова, — сказала Рэйчел, уверенно сжимая мои плечи в успокаивающем жесте и улыбаясь зеркалу. Вряд ли мне, потому что я смотрела на стекло, но видела лишь сквозь него все то, что мне мешало: корсет, так сильно меня сдавливающий, выжимающий из моей души все соки, словно я была тряпкой; туго собранные в прическу волосы; сознание, загнанное в клетку тела. Но я не безжизненный кусок ткани. Не он же? На мой поступок есть объяснения, да? Я не могла позволить это сделать с ними. ***       — Сэм, мне надо кое-что сказать вам с Рэйчел, это важно, — я, не церемонясь, схватила его за рукав и потянула в комнату подруги. Мой голос дрожал, потому что буквально десять минут назад я выбежала от Него в слезах. Я помню каждое из последних сказанных Им слов, каждое из последних проведенных Им касаний горячих и немного шершавых рук на моем лице. Я сделала Ему больно сознательно, но лишь затем, чтобы не произошло непоправимое. А сердце… оно лечится же, да? Со временем...       — Объясни, что с глазами, — я помню этот встревоженный голос Сэма, который заботливо пытался вывести меня на правду. Вот только я выучила каждую фразу, каждое предложение в лжи, которую уже проиграла в голове не один раз. Только тогда не было так больно, не странно же, да? А сейчас так сильно ноет все тело, все сознание, потому что уже причинена боль кому-то кроме самой себя.       Я ничего не говорила: повторяя про себя то вранье про мои чувства, стараясь быть хорошей актрисой. Дотащив Сэма до двери комнаты, я без стука потянула ее на себя за ручку, которая холодом врезалась в мою ладонь, заставив на секунду замешкаться. Но уже было поздно отступать, потому что я выполнила большую часть необходимого.. Спасать было уже некого, да и возможности сделать это не было.       — Рэйчел, я… — не договорила, потому что на пороге стоял Он. От Его холодного, отчужденного, но внимательно изучающего меня взгляда я вся сжалась. Мне бы хотелось повернуть секундную стрелку вспять, чтобы не говорить ту мерзкую ложь Ему и прежде всего самой себе. Только бы не видеть, как эти голубые глаза тонут в лунном свете и уходят на дно Его сознания. Я отвела взгляд не в силах выдержать такое пристальное внимание: еще чуть-чуть и Он бы просто раскусил меня как орешек, а этого нельзя было допустить. Слишком дорого Ему бы стоила эта игра в детектива.       — К тебе гости, я не буду мешать, — такой чужой бархатный голос сильно обжег кожу моего лица, в которое Он осторожно вглядывался, пока чеканил каждое слово. Я опустила свои глаза, часто хлопая ресницами, чтобы не позволить предательским слезам появиться, и отвернулась в сторону, не выдержав напора этого взгляда. В мое поле зрения случайно попала Его рука, на которой остались отпечатки моей туши, что Он так… боже… совсем недавно так бережно убрал с моего лица вместе со слезами.       Дверь хлопнула, а я поняла, что только что все потеряла: даже ту призрачную возможность изменить реальность в одно слово. Я запомнила на всю свою жизнь Его последние фразы, так искусно вырезанные на подкорке моего сознания, выведенные нарочито аккуратным почерком: "Я не буду мешать". ***       Тогда я сообщила все Рэйчел и Сэму и, слава небесам, не потеряла их. Каким-то чудом уцелело то хрустальное отношение, выстроенное на понимании и доверии... Но о каком доверии могла идти речь? Я их предала. Они бы поняли потом, что это было к лучшему, что так было необходимо. По крайней мере, они остались со мной, а я бережно хранила остатки разбитой жизни, которые должны были теперь поддерживать меня в безвыходном существовании. Я не могла рисковать ими. Только не ими тремя.       — Подождешь меня, я тебя проведу, хорошо? Сейчас еще принесу цветы, будет красиво, — Рэйчел крепко сжала мои холодные пальцы своими горячими, собираясь отстраниться, но моя рука их не отпускала. Я буквально молила этим жестом: “Не уходи”. Я не хотела оставаться с этим… уродом, представившемся моим телохранителем: все еще помню, что он хотел сделать со мной. Но подруга успокаивающе кивнула и, мило улыбнувшись охраннику, вышла из комнаты.       “Знала бы ты, родная, кто это и что он делал, не вела бы себя так! Но мне оставалось лишь сглотнуть комок, застрявший в горле”. ***       — Нет! — мой голос эхом отскочил от противоположной стены и, пронесясь мимо меня, наполнил мое сознание пониманием, что человек напротив меня — монстр, пытающийся напугать до чертиков, чтобы достичь своей цели.       — Ах да... Смею напомнить, что неуловимая Агата Харрис пришла сама, когда нависла угроза, — его тягучий голос, как патока, обволакивал мои нервные окончания, заставляя мурашки по коже бегать чаще. Он манипулировал моим сознанием, пытаясь показать мне, что всего лишь помогает мне, спасая от ужасного. Он управлял моим чувством вины за то, что может произойти, не сделай я, как ему надо.       — Меньше пафосных речей, Кадоган, — сказала я, старательно держа голос, хотя внутри все переворачивалось от мысли, что это неизбежно. Непонимание, как выкрутиться, недостаточная уверенность в реальности происходящего, чтобы предпринять что-то более смелое, чем просто попытаться заткнуть — все это создавало ощущение одного триллера, в котором Сатана просто обрел плоть и пытался загнать свою жертву в угол. И у него это получалось, хоть и не так изящно, как ему, наверное, хотелось.       — Выйдите! — он крикнул стоящей охране, которая тут же ретировалась, с хлопком закрывая дверь. Этот неприятный звук заставил меня сжаться: мы наедине. Мозг отказывался верить в то, что он предлагал, потому что кто будет хотеть помочь сбежавшему, скрывшемуся человеку?       “А я еще и сама пришла к нему… Идиотка!”       Я просто не могла оставлять те угрозы без внимания, а по итогу оказалось, что он делал все так, чтобы мои действия совпадали с его желаниями.       — А разве твой швед не научил тебя тому, что бывает с непослушными девочками? — липкий голос так и пытается утянуть меня все глубже, все ближе ко дну. Я знала, что он ничего не посмеет со мной сделать, потому что слишком труслив и я необходима ему для его же игры. Он подошел вплотную, буквально перекрывая мне возможность вдохнуть полной грудью: навязчивый запах его парфюма, попав лишь один раз в легкие, отравил бы их.       — Закрой рот! — его лицо отвернулось после звонкого хлопка, а за ним я почувствовала зудение кожи на ладони, которую теперь еще и саднило, словно я обожглась, засунув руку в огонь. Полное отчаяние, которое меня вынудило это сделать, дало мне лишь один момент для нужного вдоха. Как минимум, я была готова дальше говорить: кислород вновь поступал в легкие.       — Что, хочешь испытать на себе? — он повернулся: его мерзкий оскал не предвещал ничего хорошего. Вдруг его рука крепко сжала обе мои кисти, сдавливая косточки с обеих их сторон, словно он намеревался их сломать своим нажимом, а этот липкий взгляд прошелся по мне, отчего я сжалась. И это было моей ошибкой: он любил страх, питался им и наверняка не пробовал ничего другого в своей жизни.       — Убери руки! — я смотрела ему в глаза, направляя один из самых убийственных взглядов в моем арсенале. Это тоже был отчаянный жест, но я не могла предпринять что-то большее, потому что страх буквально загонял меня в рамки, не давая свободы воли. И с каждой секундой я вновь задыхалась от близкого навязчивого парфюма Кадогана. Вот только он зло засмеялся, опуская свою вторую руку на мое бедро, а я напряглась в попытке отстраниться от него, оказаться как можно дальше.       — Тебя здесь никто не услышит, Агата, — он грубо надавливал на мою кожу через ткань джинс. А я пыталась вырваться, потому что сознание кричало: “Надо бежать, глупая!”. Но как только поняла, что этому уроду нравится — прекратила пытаться отстраниться. Я просто медленно дышала, почти выборочно: ни за что не позволила бы ему перекрыть мне кислород своим присутствием, своим напором, который становился все сильнее. Помню, что после этого дня в местах, которых касались его пальцы, остались следы. Мерзкие следы, которые душ не смог смыть, потому что они были лезвием вырезаны в моем сознании.       — Я сказала нет! До чего ты жалок, только такими методами девушек в кровать небось и загоняешь, — вновь отчаянно брошенная фраза: признаю, играла с огнем, да. Но разве у меня был выбор? Я делала то, что было в моих силах, которые покидали меня: вдыхать не отравленный кислород, способный поддержать меня, уже было сложнее. Я старалась потянуть время, чтобы кто-то вошел и помог. Но понимала, что за дверью охрана, которая слушается только его. Рано или поздно придется сказать ему о согласии. О согласии подписать этот чертов контракт.       — Заткнись! Если ты думаешь, что здесь ты ставишь условия, то нет, — его ладонь все крепче сжимала мои косточки: я чувствовала, как они начинали смещаться в кистях. Он же опускал свою другую руку все ниже, смотря в мои глаза в попытках выудить оттуда страх, пока его голос становился все грубее и суровее, а сам он уже почти всем телом давил на меня. Я ходила по лезвию ножа: надо было решаться на что-то. — Этому-то тебя швед должен был научить.       — У тебя нет выбора, Агата, — продолжил он, пока я вновь пыталась вырваться, отбиваясь коленями, руками. Но это не удалось, потому что мои кисти уже почти онемели, я не чувствовала своих пальцев от моего сопротивления. Его ладонь грубо коснулась самого основания бедра с внутренней стороны через ткань, пока большим пальцем он надавливал на запрещенное всеми рамками приличия место: теперь мне не хватало опоры, чтобы вновь ударить. Жалкий подонок. — Иначе три смерти будут на твоих руках. Уж я-то найду способ приписать тебя туда.       — Если сейчас же не уберешь свои мерзкие лапы, я откажусь от твоего плана и отравлюсь в уборной, — он не поверил, это было видно по его глазам, которые зло сверкнули в полной темноте, пока он продолжал давить на меня. Хоть окна и пропускали дневной свет, мое сознание было затемненным, словно кто-то воспользовался виньеткой. Своей грудью он пытался прижать меня к холодной стене, тогда как я продолжила, — Уверена, что рисперидон у тебя здесь в обиходе, а кто знает, что может быть от передоза.       — Следи, где оставляешь отпечатки, — произнес он, сжимая челюсть. На его скулах заходили желваки, словно мне удалось задеть. И он нехотя отстранился, все еще смотря на меня липким взглядом из недовольно прищуренных глаз. Как только он отпустил мои бледные от недостатка кислорода в крови кисти рук, я пулей вылетела из кабинета, не дотрагиваясь пальцами ничего, что стояло на моем пути. ***       — Красивая, да, — этот мерзкий тягучий голос проник сквозь пелену моего сознания, вырывая из тех ужасных минут жизни, напоминая о том, что это не конец. Я ощутила, как за спинку кресла кто-то схватился, и на секунду мне показалось, что я и есть самый простой предмет мебели, и это моего тела коснулись. Подняв глаза на зеркало, я увидела его, прохаживающегося по моим плечам своим взглядом, схожим с клейстером, который долго не вымывается после одного лишь мимолетного касания. А здесь это длилось уже слишком долго, и мурашки на моей коже не останавливались.       — Вас не узнать в гриме, — хладнокровно и безэмоционально ответила я, отъезжая в кресле, стараясь наехать на него. Как бы было замечательно просто наступить на его ногу, хотя на самооценку было бы не менее изящно и даже более необходимо... Я встала, чтобы отдалиться на столько, на сколько это было возможно.       — Не переживай, начнешь узнавать и в нем, — липко хмыкнул он, пристально следя за мной и сжимая своими руками спинку стула. — Жаль, что выходишь за братца, — каждое слово было подобно водорослям, окутывающим мое сознание. В них чувствовалось гниение этого человека изнутри, словно когда-то его так же затянуло в трясину, а затем, нанеся тонну грима, он перекрыл себе воздух: кислорода на дне этого сознания не хватало. Теперь он болото, поглощающее все живое. — Но не расстраивайся, я буду рядом. Смогу сделать с тобой то, до чего не дойдет его мягкотелый ум. Тебе понравится, я уверен. Швед же нравился, а я гораздо изощреннее, — он снова мерзко ухмыльнулся, двусмысленно приподнимая брови, а я содрогалась от понимания: я то живое, что вот-вот затянет в эту трясину.       Он надвигался на меня, как коршун на уже давно мертвую мышку, которая даже не сможет сопротивляться. Потому что этот монстр — стервятник, который хитро ведет жестокую борьбу за свое же существование. Он из тех птиц, которые ищут себе пищу, отбирая при надобности у чужих, а затем умело скрываются от опасности в один взмах крыльев, потому что знают, как высоко надо подняться, чтобы остаться незамеченным.       Но какое мне дело до причин его гниения? Я не собираюсь никого лечить: мне важнее спасти себя. Если еще, конечно, осталась хоть капля того, что можно отстоять. Такое ощущение, что мышка тихо умерла какое-то время назад и уже даже не способна понять, что ее плоть ничто не спасет от острых впивающихся в маленькое тело когтей.       “Но я ведь еще жива, да? Я же чувствовала родной запах Рэйчел: пока она рядом, есть хотя бы призрачная надежда”.       — Только ты помни, что сопротивляться бессмысленно, — он гнусно приподнял уголок одной губы, показывая, кто здесь главный и чьи слова важнее. Только этот придурок мог так искусно и нахально говорить об угрозах жизни другого человека. — Один уже пытался, и, поверь, ты можешь помочь ему только одним, — при этой фразе он вовсе расцвел, как нарцисс, когда увидел себя в зеркале, не заметив ни единого греха. Он говорил прямо, не скрывая ни своих требований, ни предмета шантажа: “Жизнь Сэма зависит от тебя, дура”.       Я молча отвернулась в сторону двери, прислушиваясь к шагам за ней и пропуская мимо ушей все скользкие слова монстра напротив, проходящегося по мне своим взглядом вдоль и поперек, не стесняющегося останавливаться на моих оголенных плечах, ключицах, руках, неловко поправлявших складку платья. Мне нужно, чтобы Рэйчел зашла: как только она будет рядом, я перестану так часто моргать, бегать по полу глазами. Смелость уже давно прошла. Я обязательно обратилась бы к Сэму, намекнула бы, но он погряз в каком-то важном деле с головой, а затем его взяли в заложники за неделю до свадьбы, чтобы я не посмела ослушаться Кадогана, нарушив контракт.       “Но выход есть всегда, да? В крайнем случае, Кадоганы получат свое, а я смогу… смогу это сделать с собой, да”.       От одной лишь мысли у меня побежали мурашки, как вдруг дверь отворилась и Рэйчел зашла, внеся в руках… белые лилии. Облегченно вздохнув, я даже смогла выдать на лице какое-то подобие улыбки, а она подумала, что я обрадовалась выбору цветов и уголки ее губ поднялись. Но передо мной вдруг возникает картинка: Он дарит их мне, а я… прижимаюсь к Его плечу тогда, у озера.       “Я надеюсь, что ты будешь счастлив, родной… Вернее, уже нет... Я сделала все, что могла для твоего спокойствия”.       Да, Агата, молодец: уже разговариваешь с собой, представляя Его. Мои глаза начали слезиться, пока Рэйчел вставляла бутоны в волосы, и я почувствовала себя немного живой. Может, как-то наладится все… И снова тихий, обреченный вздох, который никто не заметит. Я научилась так дышать. — Теперь ты точно готова! — воскликнула подруга, явно радостная от моей редкой улыбки и растроганная образом хрупкой фарфоровой куклы в платье.       "Но ты так ошибаешься, родная… Я не готова. Не готова я к такому, но только вот стрелку часов уже не развернуть".       Мы вышли вместе, я держала ее за руку, крепко хватаясь за нее, словно это спасательный жилет, а меня выбросило в открытое море. Просто не отдавай меня, Рэйчел, не отпускай... умоляю... Но мы вдруг остановились, и я подняла глаза, чтобы хотя бы понять, что происходит вокруг, не со мной — здесь не разберется даже Шерлок. И снова эта самоирония напомнила то, что не должна напоминать. Не должна…       Впереди меня была ковровая дорожка, усыпанная лепестками нежного цвета роз, по обеим сторонам были скамейки, украшенные лентами, бантиками. Весь зал был заполнен людьми, которых я видела впервые в своей жизни: из моих близких здесь только Рэйчел, Сэм в заложниках до конца церемонии, а Он… я понимаю Его и не осуждаю. Я сделала невыносимо больно, но уже наказала себя за это. И не один раз.       Рэйчел ободряюще сжала мою руку, я посмотрела на нее и благодарно улыбнулась: она согласилась провести меня к алтарю, хоть организатор и не был доволен таким поворотом событий. Но я настояла, потому что знала: без нее я и шагу не сделаю, сразу же упаду. Несмотря на поддерживающую меня руку подруги, негнущиеся ноги все равно упорно не хотели двигаться. Неужели это внутренний стержень, который все еще немного жив? Возможно, я справлюсь. Один-единственный шаг вперед.       Все не так плохо же… Я просто не буду отходить от Кристофера ни на метр: он так ни разу и не… не прикоснулся ко мне за все эти месяцы, потому что я просила времени и он спокойно его давал. Перед глазами, словно доказательство, возникла картинка одного из дней, хотя они все такими были. ***       Я оставалась иногда у Кристофера, потому что он не разрешал возвращаться одной посреди ночи. И я ощущала всей кожей ту заботу, которая была в его голосе, в его поступках, и была ему благодарна. Это разительно отличает его от брата и, хвала небесам, я должна выйти за него, а не за ублюдка, пытающегося при первом же удобном случае изнасиловать и духовно, и физически. Не понимаю, каким богам я должна петь оды за то, что он все еще не смог этого сделать.       “Просто спасибо…”       Кристофер не настаивал на близости, понял меня сразу, как только я сказала, что все еще не отошла после смерти тетушки и что мысли постоянно о прошлом. И он спокойно оставил меня одну в спальне, уйдя в соседнюю комнату. Так повторялось из раза в раз, изо дня в день, и я просто чувствовала себя невероятно благодарной отсутствию напора с его стороны: это спасало от ощущения утопания. Мое освобождение в моих руках, я помнила это правило очень хорошо, как помнила и то, что не знаю, как подступиться, откуда начать.       Как только последнее пожелание спокойной ночи повисало в воздухе, я закрывала дверь, подходила к окну и опускала шторку, чтобы комната погрузилась в полную темноту, в непроглядный мрак. Комната становилась некой огромной халабудой, дающей мне возможность чувствовать себя в коконе безопасности. Но чего-то не хватало, потому что я часами не могла заснуть, хоть ни о чем и не думала, смотря на высокий потолок, на холодные стены, на безжизненно лежащую рядом подушку.       Перед глазами возникал способ, которому меня учила еще тетушка: погружаться в сказку с головой. Только у меня уже долгое время крутилась лишь одна счастливая история, которая уже никогда не сбудется. Такое подойдет же в качестве сказки, да? Я брала телефон, надевала наушники, открывала диалог с Ним, листала всегда до определенного сообщения и слушала голосовое, которое Он записывал, пока ехал домой. К нам домой...       Негнущимися пальцами нажав на кнопку “проиграть”, я клала его на соседнюю подушку, представляя, будто это Он лежит рядом. Бархатный голос, говорящий о каких-то важных делах, укутывал теплым одеялом мое избитое сознание, проникая через наушники в самую душу. Периодически в этом сообщении проскальзывало такое… родное… “katten”... В этот момент я просто укрывалась с ног до головы одеялом, пытаясь спрятаться еще больше от такого ненавистного мира, пока по щекам текли слезы сожаления, слезы боли и вины.       Я просто обнимала себя руками, до судорог сжимая плечи, оставляя на них полукруглые следы ногтей, что порой становились кровяными: так близко находились капилляры к поверхности кожи. Под Его уверенный, низкий голос, что столько времени уже не был обращен ко мне напрямую, в жизни… я не могла уснуть.       “Не работает, тетушка, твой чертов метод!”       Я сжимала тонкими ледяными пальцами собственную шею, представляя, как Он нежно проводит по ней, чтобы прижать меня к себе… Александр делал так по утрам, когда я просыпалась раньше Его, а Он хотел остаться до обеда в постели. Это всегда вызывало мурашки, но, когда я сама водила по шее, зарываясь в волосы на затылке… они были совсем другие. Я давила на свои предплечья, неосознанно оставляя на них синяки, которые неделями напоминали мне о себе тупой болью. А я, как дурочка, замазывала их тональным кремом, носила свитера и гольфы, забыв обо всех футболках. Слезы тихими струйками текли по моим щекам, пока я куталась в собственных объятьях, пытаясь найти в них Его.       А потом не выдерживала и вовсе вставала, шла к большому креслу и садилась в него, перекинув ноги за одну из ручек, облокотившись спиной на другую и прижимаясь всем своим существом к его спинке, представляя как Он кутает меня у себя на груди. На некоторых моих вещах остался Его нежный, но стойкий парфюм, не вымывшийся даже после сотни стирок. И я подкладывала их под голову, когда прижималась к упругой поверхности кресла, нагретой теплом моего тела. Я проводила по ней рукой, а в голове возникало воспоминание, как Он притягивал меня к себе и, вдыхая аромат моих духов, шептал на ухо своему котенку, что все будет хорошо.       Мне удавалось заснуть лишь под утро, когда слез не оставалось, когда телефон уже садился, когда плед с подушкой валялся на полу, а хрупкие пальцы сводила судорога от того, с каким напряжением я давила на свое тело. И даже во сне я не отпускала себя, держала так крепко, насколько могла, ухватываясь за последние ощущения жизни, даже если она отзывалась болью. *** Второй шаг вперед.       Моя ладонь понемногу согревается, пока ее уверенно сжимают пальцы Рэйчел, что неотступно шла рядом со мной ***       Уже которую неделю, которую ночь мои сны повторялись, и каждый раз все больше деталей появлялось перед глазами. Мое сознание запоминало любую воплощенную сознанием мелочь, любое сказанное Им слово, любой совершенный Им по отношению ко мне поступок. Каждый день я ждала момента, когда засну, чтобы увидеть продолжение, потому что знала: рано или поздно закончится и это. И оно закончилось, я так думаю.       — Стой, Агата, — Александр, быстро тащивший меня по лестницам наверх, вдруг останавливался. В одной Его руке была бутылка вина, а в другой — крепко сжатая моя ладонь. Я чувствовала тепло, исходящее от Его тела, от Его холодного взгляда. Так хорошо Его изучила, что даже… Эти детали преследуют меня. — Дальше надо идти пешком.       — Но я не поднимусь же с закрытыми глазами, Алекс, — мой голос был уверенным, спокойным и не менее лукавым, чем Его глаза: сказывались привычка к такому повороту событий и ожидание Его бережных касаний на моей спине, когда Он брал меня на руки, иногда Он шутливо перекидывал меня через плечо, чтобы я точно не видела, куда мы идём, но Его взгляд, кажущийся миллиардом льдинок, был для меня пушистым светлым покрывалом, излучающим тепло, и я доверяла. А Он неизменно нес меня наверх, укрывая своим внутренним огнем. Я же неизменно вдыхала аромат Его нежного парфюма.       Когда же мы добирались до места назначения, Он опускал меня на землю, лишь крепче прижимая к себе, поднимал одной теплой рукой мой подбородок и шептал, что уже можно открывать глаза. И я это делала, потому что доверяла, потому что хотела наткнуться на Его взгляд, который в жизни уже не ловила на себе. Уголки Его губ поднимались каждый раз, когда я слегка наклоняла голову и клала свои запястья ему на грудь туда, где бьется сердце, где доказательство жизни.       Осторожно держа меня за талию одной рукой, другой Он снимал с себя пиджак, оставаясь в одной лишь рубашке, стелил его на черепицу и, аккуратно присаживаясь, тянул меня за собой. Я куталась в Его объятья, смотря на небо, где летают птицы, на заходящее солнце, разливающее розовую краску вперемешку с персиковой на облака. Потом Он не выпуская меня из своих горячих крепких рук, открывал вино. Я делала маленький глоток, потому что уже была достаточно пьяна одним лишь нахождением рядом с Ним, а Он делал несколько долгих, отставляя бутылку настолько далеко, насколько было можно.       И мы просто разговаривали. Вот так, как уже давно не… давно не делали, потому что я предала Его. Мы разговаривали о жизни, о существовании, о целях, о планах. И каждый раз диалог заходил все дальше, неизменно начинавшийся одними и теми же фразами, одними и теми же мыслями. Периодически проскальзывали одни и те же шутки, которых так не хватало в жизни... Я выучила этот диалог наизусть, периодически проигрывая после пробуждения, ожидая следующего утра, чтобы увидеть, услышать и почувствовать Его вновь.       На этой неделе Он начал делать замок из наших рук, сжимая так крепко, что после я находила на своих ладонях яркие красные полумесяцы от ногтей. Он притягивал наши сцепленные руки к себе, оставляя нежный и долгий поцелуй на тыльной поверхности ладони, при этом не отводя взгляд от моих — я уверена — живых глаз.       Затем я пряталась у Него на шее, вдыхая в сотый раз тот аромат, что так сильно запечатлелся на подкорке моего сознания. Я проводила легкую дорожку из касаний губ от его ключиц до подбородка, а затем сильно прижимаясь к Нему, вновь смотрела на небо, где свободно и беззаботно летали птицы. Я выучила все в этой картине: подрагивания Его ресниц, когда я целовала, ослабление узла галстука свободной рукой, когда притягивал к себе, беспорядочно, но так идеально уложенные волосы, что Он вечно поправлял мотанием головы. Больше всего я любила момент, когда Он брал выбившуюся прядь волос, убирая ее мне за ухо, останавливаясь рукой на основании лица и поглаживая большим пальцем мою скулу. В этот момент чувствовала себя котенком и ластилась, не желая терять… вызывающее мурашки ощущение Его тепла на моей коже.       И я с нетерпением ждала следующей нашей встречи. Только вот их больше не будет… По крайней мере, я так думаю.       Этим утром я еле уснула, потому что понимание, что скоро даже обнимать саму себя по ночам не выйдет, уже убивало меня. Усевшись в кресло, я прижалась щекой к подложенной под голову футболке, которая, видно, оказалась самой стойкой и не позволила Его парфюму выветриться ни на толику. Я взяла именно ее, потому что сегодня последний день, последние часы. Одной рукой обняла свою талию, сильно сдавливая в зоне ребер: когда мне было плохо, Он всегда старался вжать в себя и этим облегчить мою боль. А другой рукой начала выводить витиеватые узоры пальчиком на мягкой спинке кресла, представляя, как чувствовала раньше биение Его сердца под ладошкой. Такие монотонные движения успокоили меня, и я провалилась в сон.       Снова та же картина: подхватил на руки, я обвила Его шею, прижимаясь так сильно, как только могла. Он вновь поставил меня, заставил посмотреть в Его глаза, а я снова ластилась к Его руке. Я запомнила все: вид на город, вернее, на стокгольмские крыши с еле заметным бортиком, на почему-то пустынные улицы. В небе наперегонки летали птицы, а я сидела на Его пиджаке, укутываясь в Его сильные руки и накрываясь одеялом, сотканным из Его запаха. Вот только в этот раз кое-что было иначе: в руке молодого человека не было вина и он не шутил.       — Алекс, я люблю тебя, — я сказала это вслух, нарушая вдруг установившуюся тишину. Понимала: не произнесу эти слова сейчас — возможно, потом не смогу уже никогда. По моим щекам текли слезы, потому что, хоть это и сон, но он осознанный. Он всегда был таким для меня.       — Я знаю, katten, — ответил Он, целуя в макушку. — Но я люблю тебя больше.       На сердце стало уютно, как будто в холодном доме зажгли камин, подкинули дров и посадили у самого огня, укутав вязаным с любовью пледом. Где-то далеко щебетали птицы, напоминая о жизни вне Его объятий. Я не знаю, сколько мы были там, но это не так уж и важно: пока мы сидим вдвоем, секундная стрелка останавливается, переставая напоминать о себе назойливым звуком разматывающейся пружины.       Но вдруг я перестала чувствовать Его теплые руки, обвивающие меня с двух сторон: Он отстранился, расправил плечи и сказал: — Ну что, большая девочка, — эти слова гулким эхом раздавались в моей голове, тогда как бархатный голос развеивался по воздуху, словно семена одуванчика, что сдувают в надежде исполнения загаданного желания. — Дальше ты пойдешь без меня, но запомни: ты навсегда вот здесь, — Он приложил свою ладонь к левой половине груди там, где находится сердце.       И, не дожидаясь моего ответа, Александр попятился назад, срываясь с незаметного бортика крыши. Я кинулась к краю покатой поверхности, чтобы попытаться ухватить Его за руку: даже если бы Он утянул меня за собой, мы летели бы вниз вместе. Но рука наткнулась на пустой воздух, не успев даже зацепиться за Него. И я закрыла глаза с криком: “Нет!”       "Я не справлюсь без… без Тебя…"       Я проснулась в холодном поту, осознавая, что падал не Он, а я: сидя на полу, я пыталась успокоить свое бешено колотящееся сердце, что вот-вот выпрыгнуло бы из груди. Я облокотилась локтями на колени, чувствуя мокрые дорожки на щеках, и зарылась руками в волосы. Мое тело трясло, будто сердце покрыто толстым непробиваемым льдом и не справляется: дрожит, трясется, отчаянно пытаясь разогнать кровь по венам, чтобы согреть хотя бы одну-единственную клеточку моего существа.       Позади меня послышался скрип открывающейся двери, и рядом оказался Кристофер, который сел рядом, притянув меня к себе. Я благодарна ему за это желание помочь, но… он не Рэйчел, не Сэм, и тем более не Александр, которые были бы способны спасти мое сознание из этого непрекращающегося кошмара.       Кристофер обнимал меня, утешающе поглаживая по спине, пока я прижимала к себе сгиб руки, представляя, как меня успокаивает другой, как мои слезы остаются на Его шее, впитываясь в Его кожу и оставаясь там, а не в моем сознании.       Кристофер не знал ничего из этого, поэтому терпеливо дождался момента, пока мои всхлипывания не растворились в воздухе совсем; дрожание моего тела унялось, и я уже спокойно дышала, позволяя кислороду наполнять мои легкие и насыщать кровь. После того как помог мне подняться, спросил, хочу ли я, чтобы он остался, а я не знала, что ответить.       “Рано или поздно нам пришлось бы спать вместе, ведь так? Так происходит у… мужа и жены… да?”       И я согласилась.       Он устроился на подушке, а я легла рядом, смотря в потолок, вспоминая сон и все еще держа себя за локти, сильно сжимая их. Кожей я чувствовала на себе взгляд мужчины, но не сделала ни единого “шага навстречу”. Некоторое время спустя я услышала его мирное сопение и повернулась к нему спиной, устроившись на краю кровати. Но он лежал на Его подушке… там должен был лежать как минимум мой телефон, а как максимум… Он сам… *** Третий шаг вперед.       Я понимала, что с каждым новым движением к стоящему у алтарю Кристофера смиряюсь с этим все больше, но только что-то не так. Я чувствую на себе взгляд людей: они следили за каждым моим шагом, за каждым неловким кивком головы. Все смотрели, но не замечали того, что действительно должно было привлечь внимание. Например, мои синяки на коже, замазанные тональным кремом, постепенно впитывающимся в кружево цвета слоновой кости платья. Или же мои бледные пальцы, сжимающие стебли цветов в руке до боли, до побеления. А еще мои глаза, которые были пусты от обезвоживания моего сознания.       Остановившись у ступенек перед алтарем, Рэйчел меня отпустила и что-то поддерживающе шепнула, но я не различала ничего, кроме шума крови в ушах. Я преодолевала ступеньку за ступенькой, смотря под ноги, чтобы не упасть, случайно запутавшись в складках подола юбки, а осилив последнюю из них, встала напротив жениха.       Я смотрела в пол, перебегая взглядом с одного его ботинка на другой, а потом быстро проморгалась, слегка помотала головой, чтобы отмести горькие мысли, с закрытыми глазами подняла голову и медленно открыла их. Кристофер стоял передо мной, улыбаясь так лучезарно, что уголки моих губ тоже приподнялись, но я чувствовала, как мышцы напряглись, а затем, почти сразу же, отпустили натяжение, и я посмотрела на священника, сглатывая ком в горле.       Он начал церемонию, а я стала покрываться мурашками, словно кто-то упорно смотрел на меня. Но это же не странно, да? Я невеста, весь зал смотрит на меня. Смотрит, но не замечает, а стоило бы лишь одному человеку заметить, и сразу же все бы закончилось: знает один бизнесмен — все общество сразу становится свидетелем, поползли бы слухи в СМИ, за ними следовало бы расторжение контракта самим женихом… Но, восстановив свое имя, я бы не склеила ту разбитую на миллионы частиц хрустальную вазу, наполненную уютом, дружбой, доверием... любовью.       Как вдруг я услышала голос жениха, читающего брачную клятву.       — Я, Кристофер, беру тебя, Агата, в мои жены, — его слова отбивались от стенок моего черепа, грубо ударяясь, падая в сознание, — Чтобы быть с тобой и хранить тебя с этого дня, в лучшие времена и в худшие, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, — а что, если болит внутри, Кристофер? — Любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас, — возможно не так долго и… и ждать, — Я обещаю это перед Богом.       Кровь стучала в ушах, когда он закончил говорить, а я поняла: мне пора сделать то же самое. Господи, а если я сделаю это неискренне, это же не будет так, как в детстве? Это же не скрещенные за спиной пальцы, способные все вернуть, помочь избежать страшного… Это не сработает, ведь так? Тем не менее, одной рукой я прикрыла другую, пальцы которой скрестила в надежде, что это поможет. Хоть чем-то. Мои глаза уже начинали застилаться предательскими слезами.       “Но сегодня все можно, никто не поймет, а я и не хочу больше скрывать все в себе”.       — Я, Агата, беру тебя, — я запнулась, чувствуя на себе пристальный взгляд, но он был не тот, который обращали те, кто обычно смотрит незаинтересованно, словно их пригласили в зоопарк посмотреть на зверюшку и ее мучения. На мои плечи начали волнами набегать мурашки, а я понимала, что кто-то смотрит на них, буквально замечая каждую.       Я не могла отвернуться, чтобы найти этот взгляд, но все же медленно поправила локон волос у лица, словно заправляла его за ухо, пытаясь понять, откуда исходит это ощущение. Мои глаза смотрели не на хрупкие пальцы, касающиеся кудри, а в зал за нее, где и брал исток этот пристальный взгляд. И я увидела.       “Но… Это же просто привиделось, да???”       Эти до боли знакомые холодные, голубые глаза, которые сверкнули в зале так ярко, что затмили все остальные взгляды, слившиеся в одну сплошную серую массу.       Мне казалось, что Александр сидит в зале и неотрывно следит за мной, улавливая каждое движение, выдающее мою неуверенность, мой страх, мою боль. И я бы думала, что это живой человек, если бы Он не кивал, подбадривающе, словно соглашался с каждым произнесенным мною словом.       “Как Он мог подписываться под этими словами? Кто угодно, но не Он! Нет!”       Я быстро вернулась глазами к Кристоферу, осознавая увиденное, не слыша ничего, кроме быстрого биения моего сердца. Мои глаза искали ответы на полу, а я понимала, что еще немного — и задохнусь в этом зале, упав на пол от нехватки кислорода в крови, от низкого уровня гемоглобина.       — Кристофер, мне плохо. Я сейчас вернусь, — так начинаются все побеги в мелодрамах, не так ли? Но мне надо было всего лишь проветриться, чтобы выкинуть из головы мешающие мысли, прояснить все для себя, в сотый раз проиграть каждое из воспоминаний, затертых мною до дыр. — Никуда не уходи, — я попыталась сгладить эффект побега, потому что это не было им: я знаю, что будет, если посмею, даже просто попытаюсь уйти от условий контракта. И я не позволю себе такое сделать из-за того, что может с ними случиться.       Я вышла на улицу, взяв под руку Рэйчел: этот тиран не подумал, что я решила убежать, потому что она ему сказала, что они скоро вернутся. Остановившись у выхода, я повернулась к ней с красными глазами.       — Рэйчел, просто подожди здесь, мне нужно время, хорошо? — подруга согласно кивнула и села на скамейку, залитую солнцем, предоставляя мне полную свободу действий, но показывая, что готова прийти мне на помощь сразу, как только это потребуется.       “Спасибо, родная. Это именно то, что я так боюсь потерять… ”       Сама же я села на ступеньки чуть поодаль от нее. Мне было некомфортно в моей одежде: ноги саднило так, что я скинула туфли на ступеньки, корсет платья сдавливал грудь и мешал вдохнуть, чтобы успокоить сердце, утихомирить набегающую волну слез. Мне было больно в моем теле: корни волос тянуло, глаза видели все расплывчато, а руки и вовсе начали ныть от многочисленных самоистязаний. Мне было противно в моем сознании: оно настойчиво показывало картинки из прошлого, отрывки из ежедневного и призраков из будущего.       Я устало опустилась на одну из ступеней, зарываясь руками в волосы на затылке, запутываясь ледяными от нервов пальцами в волосах.       “Все равно на платье! Оно не может быть чистым, потому что люди, которые все это сделали, уже сами грязные, мерзкие, подлые… уроды! ублюдки!”       Вниз по шее побежали мурашки от холодных касаний подушечек пальцев, пока я старалась не дать слезам вырваться наружу.       “А, может, лучше пусть пойдут? Так станет легче, я уверена… Хотя я ни в чем не могу быть уверена: я вижу лица тех, кого нет рядом! Точно с ума схожу”.       Из глаз покатилась предательская слеза.       “Алекс, Ты должен был быть вместо него! Господи, пожалуйста! Я не вынесу, нет… Я не готова к такому! Это насилие над самой собой. Я же не мазохист! Я не смогу этого пережить… нет…”       На щеке вырисовывалась мокрая дорожка, пока я судорожно хватала ртом воздух, чтобы не дать всхлипываниям вырваться наружу.       “И как Ты посмел появиться вот так вот! Когда я буквально смирилась! Я была готова произнести те слова, а мозг решил, что можно вот так вот показать его образ? Сознание, пожалуйста, не играй со мной… Я не выдержу, нет… Я больше не могу…”       Слезы стекали, оставаясь на подбородке, пока я размазывала их руками, стирая половину макияжа.       “Да и черт с ним! Плевать!”       Я коснулась лилий в волосах и стала вытягивать бутон за бутоном, кидая их на горячий от солнца асфальт перед церковью.       “Агата, возьми себя в руки! Он не мог там быть! Не мог! А если ты Его увидела, то из этого следует только один диагноз!”       — Рэйчел, я сама приду, — я резко кинула эту фразу в ответ на вдруг услышанные шаги сзади, вот только никто не ответил, а их звук все приближался.       Я вскинула голову, стараясь не дать слезам вновь появиться: пусть остаются там, откуда хотят вырваться. Не хочу, чтобы их видел кто-то, кому все равно, а здесь только такие меркантильные…       — И чего ты ушла? — я услышала бархатный голос и подумала, что брежу.       — Что? — повернула заплаканное лицо в сторону, откуда услышала до боли знакомую интонацию, и наткнулась на те самые ледяные глаза, что заставили меня усомниться в произнесении слов у алтаря. Я тихо сглотнула комок в горле, втягивая затем в легкие воздух, чтобы слезы не шли так сильно. Он присел на ту же ступеньку совсем рядом, устало вздохнув. — Что Ты здесь делаешь? Это бред, да?       — Ты так рада меня видеть? — Он заглянул в мои глаза, а я подняла кисть в воздух, чтобы коснуться и осознать: это не призрак; но резко одернула ее на себя и отвернулась от Него. Из глаз вновь потекли слезы: я сделала Ему больно, нельзя вести себя с Ним как раньше, а так хочется коснуться этой выделяющейся на лице скулы, как тогда, во сне… Так хочется сказать, что я люблю только Его... И чтобы Он обнял, сказал, что любит меня больше, чем я Его… Вот только я не имею права. Не после того, что я сделала.       — Мне не хватало этого, — саркастично ответила я, все еще закрывая глаза, мотая из стороны в сторону головой в неверии в происходящее. Знаю точно, что это бред: после такой сильной боли ни один даже самый альтруистичный человек не вернется!       “Просто розыгрыш сознания, просто всплеск боли, просто… просто желанные глюки. Уже разговариваю сама с собой, представляя Его сидящим рядом…”       — Я знаю, — вновь прозвучал бархатный голос, возвращая меня в мои сны, в мои воспоминания, в мой диалог с Ним, пока я смотрела в одну точку перед собой, пытаясь убедить себя в нереальности всего происходящего. Как вдруг я почувствовала, что одна из прядок укладывается на свое место.       “Агата, это всего лишь ветер, ощущаешь, с какой силой он обдувал твое лицо, охлаждая мокрые дорожки на щеках от стекающих по ним слез? Это он, да”.       В горле застрял комок, глаза щипало от туши, попавшей в них, или еще от чего-то. Неважно. Я резко спрятала лицо в руки, стараясь холодными пальцами привести себя в чувства, но вдруг почувствовала горячее прикосновение к своим плечам, что уже пару минут безостановочно дрожали. Кто-то притянул мое бьющееся в истерике существо к себе, укутывая в объятья, подобные теплому вязаному пледу. Я же уткнулась закрытым лицом в воротник Его белой рубашки, задев лбом скулу. Выделяющуюся на лице скулу.       Сквозь холодные пальцы я услышала нежный, но стойкий парфюм, исходящий от кожи утешителя. О, черт, какой стойкий. Кажется, я узнаю его из тысячи похожих и миллиардов одинаковых. На Нем он раскрывался по-своему: словно страницы старых книг вперемешку с запахом малины и терпкого коньяка.       — Алекс, это ты? — я судорожно оторвала руки от лица, обхватывая ледяными пальцами Его локти, Его запястья, сжимая их, возможно, до боли. Но Он этого не сказал.       — Кто еще, katten? Ты ждала другого? Хочешь, чтобы ушел? — Он явно сказал это с приподнятыми уголками губ, я чувствовала эту улыбку, но, черт, слова резанули мне слух, тело и душу.       — Нет, Алекс, пожалуйста, нет! — отчаянный шепот сквозь слезы: на более сильный голос сил не было, потому что я направила всю свою энергию на то, чтобы удержать Его горячие пальцы на мне, пока Он прижимался губами к моей макушке. Александр пытался смахнуть слезы с моего лица, пока я вновь и вновь рваными движениями проводила по Его предплечьям, кистям, пальцам… Словно мне хотелось удостовериться, что это Он.       Алекс шептал мне что-то успокаивающее, а я цеплялась за запонки, за воротник рубашки, за пуговицы, чтобы понять: мне не привиделось. Вот только я так и не заглянула Ему в глаза. Не могла этого сделать: слишком много боли я причинила ему и — не буду скрывать, нет — себе не меньше. Но я тысячу и один раз уже наказала себя.       — Кристофер тебя обижал? — и снова это звучало успокаивающе, как если бы меня согревали изнутри. Обычно такое бывает во время опьянения же, да? Когда горло резко обжигает, а потом по телу растекается что-то невыносимо теплое. И этого хочется больше.       — Нет, нет! Нет, — я шептала, вскрикивала, заставляя кудри прыгать от резких движений головой. Не буду Ему больше врать, даже если думаю, что помогу кому-то этим. Нет, только правда, только полное доверие.       — А его братец? — последнее слово буквально скрипом соскочило с языка Александра и болью отозвалось внутри меня, но я понимала: пока Он рядом, я в безопасности. Мои слезы, мое молчание, мои крепко сжимающиеся на Его пиджаке пальцы и дрожащие в Его руках плечи говорили красноречивее. А Он так хорошо меня знал, что Ему и этого было достаточно, чтобы все понять.       — Урод, — процедил бархатный голос, пока Он сам продолжал успокаивающе обнимать меня, поглаживая все те места, где я оставила себе синяки, представляя Его.       “Как я скучала, Алекс! Как Ты был мне нужен! Как я ошибалась во всем… Прости меня… Если сможешь… “       — Агата, — Он немного отстранился, и я поняла: хочет заглянуть в них. В мои опухшие от слез, красные от усталости, поблекшие от безжизненности и пустые от боли глаза. Алекс уверенно обнял руками мое лицо, нежно проводя большими пальцами вдоль овала лица, и поднял его на себя. Я закрыла глаза, крепко вцепившись в Его теплые запястья, что крепко держали меня, словно мое существо было чем-то дорогим, хрупким и изящным. Фарфоровая кукла в платье, которую хотели подарить другому. — Посмотри на меня.       Я отрицательно мотнула головой, чувствуя, как сильно Он держит мое лицо, все так же придерживая его руками.       “Зачем Ему смотреть на них? Что Он хочет там увидеть?..”       Он не ослабевал хватку, лишь спокойным и уверенным голосом повторяя те три слова, чередуя их с поглаживаниями спины, с нежными утешающими словами.       “Но я ничего не потеряю, ведь так?”       И я открыла глаза, наткнувшись на его холодного голубого цвета радужку.       “Боже, как давно я не видела их так близко вживую!”       Я могла различить каждую линию небесно-голубого цвета, каждый лопнувший капилляр, оставивший красный след, каждую ресничку, запутавшуюся в соседней. Он вглядывался в мои глаза, а я не могла оторвать взгляда, помутневшего от слез, которые накатывались из-за осознания вины перед этим дорогим мне человеком за наглую ложь. Но Он бы понял, я уверена. Он уже знал наверняка, что я делала все ради них.       “Иначе бы не пришел, ведь так?”       — Вот видишь, не так уж я и страшен, чтоб на меня не смотреть, — прошептал Он, улыбаясь, пока я рвано выдохнула от улыбки сквозь слезы в Его ладонь, что старательно вытирала мои слезы, не считаясь с остающимися на пальцах следами от туши. Я не могла отвести глаз от огня, который зажегся в этих холодных радужках. Мои зубы нервно кусали пересохшие от страха вновь все потерять губы, сдирая кусочки кожи с нее, чувствуя металлический привкус на языке от крови, пока Он мотал головой, буквально говоря: “Кусать их могу только я, золотко”.       Время вновь остановилось, а я просто сидела, наслаждаясь такими желанными, такими необходимыми и такими успокаивающими объятиями. Как вдруг Он оставил несколько нежных поцелуев, почти невесомых касаний губ там, где я оставила себе синяки. А после Он захотел привстать, но я уцепилась в Его руки, пальцами хватаясь за металлические запонки, что уже успела согреть своим теплом.       — Алекс, не оставляй меня... Прошу... Не отпускай больше!       — Никогда, katten. Никогда.