Часть 1

От Петербурга до Вышнего Волочка Даша ехала в купе одна. В Волочке стоило поезду неспешно тронуться, оставив вокзалу на память протяжный чаячий гудок, дверь купе со скрипом отъехала в сторону. — Здравствуйте! Из тамбура на Дашу смотрели два мальчишечьих лица. Смешные шапки, дутые куртки. Студенты. У того, что слева, за плечами виднелся пузатый походный рюкзак. У того, что справа, руки оттягивала гигантская клетчатая сумка — с такими раньше предприимчивые граждане ездили закупаться в «Лужники», где брали все подряд: спортивные костюмы, искрящие при прикосновении полиэстеровые блузки, колючие школьные сарафаны, и везли назад, домой. В субботу утром бежали на рынок. Нужно было успеть первым распахнуть клетчатый зев сумки, разложить одежду, крупно написать цены на картонке и закрепить поперек палатки траченную молью занавеску — вот вам и примерочная. Сбоку примостить видавшее виды зеркало: пользуйтесь, гости дорогие. Ах, вам так идет, ну просто красавица. А если вести неравный бой с тугими пуговицами за занавеской выпадало мальчику, то он становился завидным женихом. И пусть вид у новоиспеченного жениха неизменно оказывался расхристанный и слегка обалдевший, родители дружно поддерживали торговку с румяными, яблочными щеками: «Ну хорош! Ну жених, Петь». И Петя, мечтая провалиться сквозь мерзлый асфальт, в ярости стаскивал с себя задубевшую джинсу. Лишь бы уйти отсюда поскорее: и от этой тетки с ее щечками, и от собственной болезненной неловкости, что выплясывала за занавеской на пару с остервенением. — Здравствуйте! Ребята ввалились в купе, и сразу стало тесно. Даша, неожиданно стушевалась, отодвинулась поближе к окну, оберегая и без того маленькое личное пространство. В поезде всегда есть место элементу неловкости: уж слишком близко сидят попутчики. Неловкость эта, как правило, длится до первого приема пищи. Совместное вкушение трапезы расслабляет, и причиной тому привычные, успокаивающие душу ритуалы: достается бережно завернутая в фольгу курица и бутерброды с остро пахнущей колбасой, начинается паломничество к титану с пластиковыми контейнерами «Доширака» в одних шлепках. Нужно медленно пройти через весь вагон, изредка сообщая пространству: «Осторожно, кипяток!» А после гордо вплыть в купе и поставить на столик чай в потемневшем от времени подстаканнике, ни разу не расплескав. Первое: «Хотите? Угощайтесь!» сметает остатки неловкости вместе с хлебными крошками. — Блин, не влезает! — А если на верхнюю полку закинуть? — Не, оттуда свалится. Может, вниз? — Да у меня тут все занято. Под стол если? Ребята тщетно пытались запихнуть свои вещи под сиденье. В клетчатой сумке что-то протестующе звякнуло. «Банки, — догадалась Даша, — соленья-варенья». Когда она была студенткой, мама тоже норовила снабдить ее запасами из погреба: «Возьми, Дашенька. Это не какая-то химия. Свое, клубничное». И вручала банку, забитую протертой засахаренной ягодой. Чтобы не огорчать маму, Даша брала тяжелый груз, ни разу, впрочем, не доставая, и варенье мирно пылилось в углу кладовки съёмной комнатушки, пока окончательно не портилось. — Что там звенит у тебя, сокровища Агры, что ли? — Чего? — Классику читать надо, дубина. Это Шерлок Холмс. — Я сериал смотрел, мне хватило. С этим, как его… Кукурбетчем. — С Камбербетчем. — Ага, с ним. Так нормальный, но «Ведьмак» круче. — Ну ты сравнил! — Ну и сравнил, а че? — И ниче. Теперь понятно, у тебя там не сокровища Агры, а чеканная монета. Ведьмаку заплатите чеканной монетой… — Вадик, заткнись! — Зачтется это вам, о-о-о. — Вадик, твою мать, мы не одни. Ребята искоса бросили взгляд на притихшую Дашу. Та снова смутилась. Ну вот и чего она? Ребятам она явно неинтересна, сейчас распихают вещи по полкам и замкнутся в своем микрокосме на двоих. Какие пересечения могут быть у нее со студентами? Да никаких. Они с Дашей существуют в разных мирах. В детстве она мечтала о шапке-невидимке, и вот теперь, прижимаясь спиной к запотевшему окну вагона, Даша поняла, что все осуществилось: для ребят она и без волшебного предмета почти не существует. Так, какая-то взрослая тетка, только место на нижней полке занимает. Обезличенный некто. Выйдет на станции и растворится в чужой памяти серым пятном. Пока Даша предавалась размышлениям, в купе заглянул проводник: — Молодые люди, ваши паспорта для повторной проверки. Туалета два, в начале и в конце вагона. Био. Бумажные полотенца, средства личной гигиены не бросать, раковину не засорять. Мусорные пакеты рядом с туалетом. Расписание прибытия на станции висит между третьим и четвертым купе. Если что понадобится, обращайтесь. Чай, кофе, шоколадки. Ребята тут же оживились, забыв о сумках. — А кофе у вас какой? Арабика? Робуста? Проводник, сутулый возрастной мужчина с носом, похожим на перезревший баклажан (рюмашка по субботам в компании, стакан по воскресеньям промочить горло с другом, пилящая жена по понедельникам и заверения: «Я совсем чуть-чуть, Галь. Ну че ты», прилагаются), тут же приосанился: — У нас «Нескафе»! Настоящий. — А-а-а-а. — протянули ребята и вернулись к разбору багажа. — Понятно. Спасибо. Даша опустила голову, пряча улыбку. Столкновения двух миров всегда казались ей немного комичными. В некоторых поездах уже стояли и даже функционировали закупленные кофеварки, но это было скорее исключением. Чаще приходилось довольствоваться неопределенно-коричневой бурдой из пакетика три в одном с характерным химозным запахом, и с некоторых пор Даша взяла за правило брать с собой в поезд дрип-пакеты. Какая-никакая альтернатива, все лучше «настоящего Нескафе». — Не будете, значит? — уточнил проводник. — Ну как хотите. Открытки купить не желаете? Дети рисуют. Если приобретете, деньги пойдут в благотворительный фонд на лечение тяжелобольных деток. Ребята нахмурились и дружно засопели. Тратить деньги на бесполезный кусок картона им явно не хотелось. Прослыть бездушными сволочами тоже. Даша решила спасти положение: — А давайте я возьму. Покажите какие есть. Проводник засуетился, нырнул рукой в поясную потертую сумку. — Сейчас, барышня, одну минуту. Да где ж они… Вот, нашел. На столик легли несколько помятых открыток. Даша придвинула к себе ближайшую. По охристо-желтому полю протянулись две черные полоски — рельсы. Кобальтовое небо нависло над сине-белыми вагонами с нарисованной черепахой на боку состава. Вокруг мчащегося поезда кружили рыбы и скаты. «Подводный экспресс», гласила надпись в правом верхнем углу. Звягина Ольга, 10 лет. Теперь понятно, почему небо такого насыщенного кобальтового цвета: оно вовсе не небо, а море. Наивно-загадочный придонный рай глазами ребенка. Видела ли художница море вживую? Или оно ей только снилось: бесконечное, далекое, манящее к себе? На обороте открытки значилось, что рисунок — победитель проведенного ФПК конкурса в номинации «Поезд моей мечты. Вагон будущего». Так вот оно какое — будущее глазами ребенка. Глубинная тишина, молчание лупоглазых рыбин через мутное, поросшее водорослями стекло. Никаких звуков, никаких тревог. Только медленное движение вперед сквозь синюю вечность в дальние дали в нирванической полудреме. — Я возьму вот эту. — Даша накрыла открытку ладонью, словно боялась, что та может исчезнуть. — Сколько с меня? — 200 рублей. Можно и по карте. — Проводник довольно шмыгнул баклажановым носом под тихое: «Ни хрена себе цены» в спину. — Спасибо вам за доброе дело. Даша неопределенно мотнула головой и убрала открытку в сумку, пряча придонный мир от чужих глаз. Теперь он ее и больше ничей. Пока ребята раскладывали вещи, а Даша покупала открытку, поезд тронулся. Застучали колеса о рельсы, качнулся вагон. В соседнем купе что-то грохнуло и почти сразу раздалось протяжное «о-о-о-ох». — Я же говорил, что надо было закрепить, Вера! — Да поняла уже. Ну что теперь. Шорохи, возня, поиски проводника и звуки уборки под скрип сидений и чужие причитания. Вышний Волочек скрылся в серой хмари сумерек, остался позади. Даша выглянула в окно, где мелькали странные домики и сараи: все сплошь перекошенные, скособоченные, словно их нарисовал от руки нерадивый школьник, прогулявший уроки черчения и вдобавок незнакомый с геометрией. Вспомнился пушкинский «Станционный смотритель». Должно быть, в одной из подобных завалюшек и жил Самсон Вырин с дочерью, пока последняя, негодница такая, не сбежала от него с красавцем-гусаром в далекий Петербург. Много ли поменялось с тех времен? Лошадей сменили поезда, версты превратились в километры, но суть осталась прежней. Даша водит пальцем по стеклу и думает, что и Дуню можно понять — попробуй поживи в полосе отчуждения, где время неизменно. Идут ли мимо составы, мелькают ли подводы: здесь, в забытом богом месте, все остается по-прежнему: покосившийся штакетник, обледеневшая лестница, унылый чахлый ельник. И над всем этим раздается крик поезда. Он уходит, а девушка остается. До Твери доехали в тишине. Мальчишки, разложив, наконец, свои пожитки, устроились на нижней полке напротив Даши и прильнули к экрану айфона. В ушах у каждого из них красовался наушник. Ничего не вижу, ничего не слышу. Даша попробовала читать, но скачанная книга оказалась скучной, черные буквы-зерна тут же слились в бессмысленную словесную ленту без начала и конца. Клонило в сон. Спать в поезде Даша не любила: еще неделю после поездки, стоило ей закрыть глаза, она куда-то ехала, тряслась в прокуренном вагоне. На помощь был призван кофе. Даша достала припасенные дрип-пакеты, дошла до плюющегося кипятком титана, набрала воды. Мимо нее прошествовала крупная женщина с неизменным дошираком, рассекая воздух зычным: «Я несу горячую лапшу! Осторожней!» Поезд вдруг судорожно дернулся, лязгнув железом о рельс, и "Доширак" выскользнул из плена пластикового контейнера, рыбкой шлепнувшись на пол. Женщина впереди Даши расправила плечи и флегматично сообщила: — Уже не несу! Дайте швабру, пожалуйста. «Какой капризный поезд, — подумала Даша, — Второй раз уже что-то падает». И покрепче ухватилась за стакан с кипятком. Мальчишки при появлении Даши синхронно оторвали головы от мерцающего экрана, где захватывались земли и лилась кровь чужеземцев: вокруг что-то происходит? Или это только тени мелькают по стенам старого вагона? Даша надорвала пакетики с кофе, зацепила за края стакана. По технологии требовалось пролить кипяток сквозь пакетик с кофе, заварив напиток, но проще было опустить пакетик в стакан с горячей водой и дождаться диффузии. Физика, седьмой класс. Ничего сложного, но выглядело эффектно. Мальчишки окончательно отлепились от айфона и на пару с Дашей наблюдали за тем, как вода из прозрачной становится насыщенно-коричневой. — Хотите? — предложила Даша поспешно. — У меня с собой несколько пакетиков. Те засопели: — Если можно…спасибо большое. Айфон на время был отложен, придвинуты стаканы. Невысказанная неловкость испарилась, в купе стало легче дышать. Когда поезд подошел к очередной станции, между попутчиками уже возникла молчаливая симпатия, а потому, когда в купе заглянула новая пассажирка, все трое выступили единым фронтом неодобрения. Вторжение противника на частную территорию, всем приготовиться. Даша знала эти напряженные быстрые переглядки. Потребует ли новый гость уступить место на полке? Заставит ли стол своими припасами? Чего ждать, к чему готовиться? Быть частью трио проще, в случае чего легче получить поддержку. Если же едешь одна, то все сложнее: вежливость частенько не позволяла Даше оборвать на полуслове скучный рассказ случайного попутчика о своей жизни. Пенсионерки жаловались на здоровье и внуков. Пенсионеры — на политиков. Любопытные женщины неопределенного возраста норовили клещом вцепиться в Дашину жизнь и не выпускать, пока не напьются: «А куда едете? Почему одна? Вы замужем? Кем работаете? Дети есть?» Она отвечала односложно и изображала сонливость. Говорить о себе незнакомцам не хотелось. Порой, впрочем, везло: попадались и интересные собеседники. Однажды Даша слушала истории следователя по особо тяжким делам. Сухопарая женщина лет шестидесяти с кисетными морщинами и волевым подбородком рассказывала о поиске трупов в лесу в тридцатиградусный мороз. — Сейчас вот Несбе хвалят, мол хорошо пишет. — Она отхлебнула чай и невидяще уставилась в окно. — А вот напрасно. Ничего он не знает о работе опергруппы. Все-то у него быстро на место преступления приезжают, никто не кочевряжится. А в реальности еще эту группу дождись: кто заболел, кто напился, кто телефон отключил. Найдешь хоть одного задохлика, с ним и едешь подснежники по лесу искать. — Подснежники? — переспросила Даша. — Ну, покойников. То еще зрелище, не к столу будет сказано. И холод собачий. Стоишь, на месте топчешься: ботинки-то на тонкой подошве, на толстой брать не стала, некрасивыми показались. Вот и страдаешь. Все злятся, в темноте не видно ни черта… Даша слушала и представляла черные силуэты деревьев над могилой из сугроба, тлеющий огонек сигареты и беззвездное небо над головой. Небо, деревья и снег — жуткий последний приют. Мементо мори. — А вы, случайно, не врач? Севшая в Твери женщина внезапно прерывает Дашины воспоминания. Скуластая, черноволосая, она шумно дышит и явно жаждет начать беседу, в качестве жертвы выбрав именно Дашу, а не мальчиков. — Почему? — теряется та. — Вы руки хирургическим способом обрабатываете, — сообщает женщина, кивая на салфетку, которую Даша мнет в ладони. Я двадцать лет медсестрой в хирургии отработала, своих сразу узнаю. — Я не… — Она патологоанатом. — Вмешивается вдруг Вадик, свешиваясь с верхней полки. — А мы санитары. В отпуск едем все вместе. — Ага, отдохнуть решили. От вскрытий. — жизнерадостно вторит его друг и подмигивает Даше. Она кивает, пытаясь не рассмеяться в голос. Ну шутники. — Вот как. — женщина недовольно поджимает губы. — Ясно. И тут же срывается с места в коридор, искать новых собеседников и приставать к проводнику. До конца поездки она не появляется в купе, найдя благодарного слушателя в лице Веры, у которой в начале пути что-то упало с полки и разбилось. Сквозь тонкую стену доносится возмущенный голос: «…двадцать лет…огромный опыт…ко мне все прислушивались… Когда провожали на пенсию, завотделением почти плакал». Ее собеседница поначалу пробует вставлять какие-то реплики, затем сдается: двадцатилетний опыт не перебить ничем. В вязкой тишине слова падают булыжниками. В Лихоборах медсестра замолкает, залетает в купе к Даше и мальчикам, хватает сумки и уходит по-английски, растворившись в вокзальной толчее. Они дружно вздыхают с облегчением, как школьники, дождавшиеся конца ненавистного урока. Теперь свобода. Даша засыпает под стук колес, что просят заплатить Ведьмаку чеканной монетой. — Девушка! Проводник трогает ее за плечо, заглядывает в глаза. — Через тридцать минут прибываем. Дверь купе тихо закрывается за проводником. Секунду она сонно моргает, затем, стараясь не шуметь, собирает вещи, снимает и аккуратной стопкой складывает постельное белье. Мальчики еще спят. Вадик тихо посапывает на верхней полке, свесив вниз руку с зажатым в кулаке наушником. Его приятель блаженно улыбается и что-то тихонько бормочет во сне. Даша поправляет почти упавшую на пол простыню, бросает последний взгляд на своих попутчиков. Глупо, но она чувствует себя феей, что вот-вот исчезнет навсегда, оставив на память волшебные дары. Пересекутся ли они снова или все ограничится одной-единственной встречей? Даша покидает купе, всматривается через стекло в предрассветную дымку. Вот и полоса отчуждения со скособоченными постройками, как в Вышнем Волочке, Твери и еще в сотне мест. Но те чужие, а эта своя — родная, узнаваемая. За окном проплывают золотые маковки куполов церкви, зеленая башня элеватора, желтый домик станционного смотрителя: покосившаяся крыша, зато фундамент ровный. Расстояния, версты, мили. Поезд замедляет ход, кричит знакомым чаячим криком. Даша выходит на перрон, вдыхает утренний морозный воздух родного города под кобальтовым небом и улыбается.