Часть 1

Улла потянула за капюшон меховой накидки, когда руки мороза скользнули по шее и схватили за промерзшие плечи. Она сморгнула вспышку карминового пламени перед глазами, что неотступно преследовал её во снах и наяву, и прибавила шагу, стараясь не упускать из виду силуэт, шедший впереди. Он сливался с темнотой, окружавшей их. Точнее её недавно обретенный брат не столько сливался с обступающими их со всех сторон сумерками, сколько вливался в них, как неотъемлемая часть самой темноты. Плащ трепетал при порывах ветра, снег хрустел под подошвой валенок, а в воздух взмывал пар изо рта. Тропа вела на север, через заснеженные горы и высоченные пики, которые подпирали хрустящую корочку неба. Она дрожала, не до конца оправившаяся, но дыхание спирало не только по этой причине. Улла впервые видела снег. Кристаллики, как только они вступили на территорию вечной мерзлоты, упали ей на щеку, охладив разгоряченную кожу, она подняла голову вверх в немом восторге. Будучи жительницей подводного царства, Улла не сталкивалась со снегом нос к носу. Брат остановился тогда по наитию и обернулся, сказав: «Здесь снега с избытком. Ещё успеешь возненавидеть». — Разве это возможно? — просипела она стеклом по металлу, жгучие слёзы из-за боли в горле тут же подкатили к глазам. — Это волшебно. — Любое волшебство однажды может сыграть с тобой злую шутку. Улла посмотрела на него, но ничего не сказала. Проницательности ему было не занимать, как и знаний. Пока раны после случившегося в Зёндермейне затягивались, а её бил озноб, пока она впадала в забытье, лихородачно ища сквозь тучный, кошмарный сон руку Сигне, пока настойчиво звала её в темноте, они теряли время и их мать всё дальше уходила на север вместе с сулийцами. Брат, как позже он ей пояснил, нашёл Уллу без сознания и в крови у берега, просидел с ней в наспех обустроенной хижине (пара толстых веток, накрытых китовой шкурой, зловонной и жёсткой, на самом деле) почти половину недели, поил травяным отваром, стекающим из капризно разинутого в мольбе рта, делал примочки и смывал запёкшуюся кровь — этого Эрик не говорил, но слова были лишними, стоило с трудом подняться на ноги, как в голове всё встало на свои места. В то мгновение, почти высунув нос из-за шкуры хижины, Улла ощутила жаркий прилив крови к щекам, осознавая, сколько неудобств доставила, но в то же время утешалась мыслью, что никто не просил помощи, это было целиком и полностью его решение. Она помнила время лихорадки смутно, обрывками из тьмы и света, голосов Сигне и Роффе, ужаса, звучащего во Дворце, чей потолок она обрушила. В том, что сравняла с землёй. И одновременно удивлялась факту, что море заботливо залечило всё, кроме голоса. Ни проплешин, ни следов от порезов — ничего. Внешность вновь была прежней — больше от сильдройры, чем от человека, но воздух на земле отшлифововал и это. Волосы больше не блестели, как стекло, но выглядели густыми и крепкими, а кожа ещё оставалась недостаточно здоровой, хотя, наверное, существенно влиял холод. Однако внутри росла неизвестность, ведь они шли к матери. Ничего хорошего не ожидалось, судя по красноречивым репликам Эрика. Улла мало что знала о людях на поверхности, но в чём она была твёрдо уверена так в том, что сулийцы — любители тепла и сухости, а не гор, воды и снега, однако и это утверждение стало шатким, когда они оказались здесь. Лагерь был разбит в долине, засыпанной солидным слоем снега, домики были низкими и ветхими, покрытыми торфом, с дымящимися трубами. Маленькие дети, одетые в тёплые, отделанные шкуры бегали резво и смеялись так громко, что могло заложить уши, но здесь царил мир — мир, которого она так долго не видела воочию. Они проходили мимо, на них все либо косились, либо внимательно рассматривали, но последние так же улыбались радушно и искренне, как следуют тем, кто принимает гостей. Брат скинул капюшон, и её сердце тут же зашлось и в волнении, и в гневе. Когда Улла встретила её взгляд, дул сильный, северный и смертельный для удобства ветер. Сил не оставалось, ноги наливались свинцом, как и каждая клеточка истощенного тела, но Улла последовала примеру парня и тоже стянула капюшон, волосы взлетели из-за прорыва ветра, блеснув на хмуром солнце, пока она не смела и взгляда отвести. Женщина, красивая, статная, с такими же чертами лица, что и у них, замерла на какое-то маленькое мгновение, но ни замешательства, ни, тем более, раскаяния на её бледном лице не прослеживалось. Оно будто было высечено из скалы и не выражало никаких эмоций. Но она точно её узнала. Как бы Улла не мечтала увидеть свою родную мать, однажды бросившую её на милость тёмной глубине, эта женщина разрушала всё, к чему прикасалась. Такой факт был сделан в силу ослепляющей ярости, что породили её первые слова. — Зачем притащил эту девчонку сюда? — прокаркала женщина, сходство было поразительным и отвратительным одновременно. — Доживёт до заморозков, потом сам будешь избавляться от заледеневших косточек. Большего в ней нет. — Она моя сестра, — он под этим давящим взглядом даже в лице не поменялся, Улла же застыла в смятении, а сердце лозами обвила злость. — Сам с ней и таскайся, — Багра не посмотрела на неё, отходя от шатра, зато кинула взгляд на сына, взгляд-пощёчину, и напоследок спросила. — Зовут как? — Улла, — зло выплюнула девушка, сбитая с толку, уступающая гневу и почти детской обиде. — Ульяна. На суше ты Ульяна. — Не обращай внимания, — рука брата стиснула её локоть, как только Багра затерялась среди других построек, он помог пройти внутрь, к огню, погубившему слишком многое. Тепло обвило их, намного гостеприимнее, чем родная мать. — У мадраи есть одна прескверная способность: перекраивать имена. — Сколько у неё ещё таких прескверных способностей? — буркнула девушка, сев в кучу нагретых шкур, натянутая, как тетива воинского лука, и раздраженная, как хромающая тигрица. — У тебя будет достаточно времени, чтобы познакомиться с каждой из них, — невесело заключил брат. ××× С каждым пройденным днём тело крепло, но боль в горле оставалась ей самой верной подругой, однако Улла вставала и продолжала разрабатывать связки, превозмогая жуткие огненные иглы, что рвали всё внутри. — Что я говорила тебе о морских небылицах и сказках? Прекрати привлекать к себе ненужное внимание, косточка, — подкидывая дров в хлипкую печку, чей рот почернел от жара, сурово сказала Багра ей, едва разлепившей глаза. Женщина постоянно мерзла. Постоянно сбивала её с ног волной острых и порой обидных слов. Постоянно напоминала, откуда она родом и как важно оставаться начеку. Будто Улла была младенцем! — Эти морские сказки часть моей жизни, — взвилась однажды она, устав терпеть поток выволочек за каждый верный и неверный шаг, она всё ещё искренне недоумевала, как это терпел Эрик, потому что яда в женщине, что звалась их мадраей, хватало для обоих в равной степени. Возможно, то сказывалось непосредственное общение Эрика с ней на протяжение долгих лет. Долгих прескверных лет. Брови Багры поднялись в удивлении. Кажется, она давно перестала уповать на то, что девчонка вроде Уллы способна на что-то большее, чем только кидать злые взгляды из-под длинных ресниц. — Часть меня. Но тебе отвратительно любое упоминание о море, — в Улле ещё не было достаточно сил, связки ещё не окрепли, но ярость, точившая остовы проявленного терпения, бурлила внутри не хуже морской пучины в бурю. Знакомое чувство овладевало ею. Ему не было конца. Не было начала. Но силу, которую оно даровало, Улла бы ни за что никому не отдала, даже под угрозой виселицы или сжигания на костре. — Любая вещь, что касается отца. Моего отца. Не потому ли ты так презрительно на меня смотришь? Не потому ли ты выбросила меня в воду, едва я сделала первый вдох?! Тебе ненавистна собственная ошибка. А я — напоминание о ней. — Не бери на себя слишком много. Только посмотри, чуть голос не сорвала в конец. Улла опешила и осоловело моргнула: ожидание ответной бури в чужих глазах умерло в зародыше, ни одна провокация, даже такая жестокая и хлесткая, не действовала на это существо. Была ли хоть капля человечности в ней? Девушка не дождалась ни ответа, ни чего бы то ни было ещё, поэтому схватила накидку и вышла наружу, подальше от обжигающего тепла, подальше от морозной стали материнского голоса. Детвора, только завидев её, тут же оказалась рядом: её аккуратно тянули за рукав или ткань брюк и просили рассказать ещё одну сказку, но ей хотелось иного: покоя и другой компании, более угрюмой, но не такой негативной, как в хижине. Она встала на колени, пока несколько пар глаз радостно её осматривали, и пообещала, что придёт чуть позже, как только поговорит со своим братом. Дети расстроенно вздохнули, но стоило им переключить внимание на высокие насыпи снега, как малейший призрак грусти смыло намерением скатиться оттуда. Порой она мечтала о том же — о непосредственности, о том, чтобы только вид вкусного пирога заставлял чувствовать себя счастливой. Спустившись с холма и пройдя чуть дальше, Улла вступила в лес. Прошла до поляны и увидела тёмное пятно: брат вновь читал что-то в своей книге, с чернильными заметками, потертой обложкой и пожелтевшими страницами. Он часто сидел в лесу в одиночестве. Горькая правда крылась в том, что лес он любил, а одиночество, несмотря на всю свою волчью суть, нет. Она поняла это, заметив, как однажды парень с завистью, просочившейся сквозь трещинку надетой отчужденности, провожал взглядом детей, которые называли себя друзьями. — Эрик, ты любишь солнечный свет, да? — Улла согнула ноги в коленях и присела на лосиную шкуру, на которой сидел он. Она могла плохо управлять ногами, привыкшая к трюкам с хвостом. Могла плохо адаптироваться с некоторыми людьми, хотя большая часть этого доброго народа полюбила её, как родную. Могла плохо воспринимать нрав матери. Но брат оставался её обретенной опорой. — С чего ты взяла? — не дописав слово, остановился Эрик и посмотрел на неё. Серый кварц становился тёплее при свете солнца, и он мог бы сойти в такие моменты за купеческого сына, хорошего парня, с добрыми намерениями и добрым сердцем. По мнению Уллы, таков он и был: парнем с добрыми намерениями и большим сердцем. Но ни все считали так же: даже сулийцы шептались за его спиной, называли мрачным и закрытым. Одна из старейшин сказала, что Эрик, как пятая нога для собаки. Улла воззрилась на неё, готовая возразить, сказать, что это лишь кажется так, на самом деле Эрик… Но старуха перебила её, взяв за руку: «Мальчишке тяжело даётся найти своё место». Но ведь и ей было тяжело. Всем гришам — этим людям, управляющим воздухом, огнём или даже водой — было тяжело. Эрик много о них говорил. Улла догадывалась, что слова, брошенные ещё в библиотеке Зендермейна, несли загадку их с Багрой сущности. «Мы имеем дело с самой простой магией — предсказываем будущее по звёздам, гадаем на костях, но истинную силу стараемся людям не показывать». Но ни разу ей не довелось увидеть, чтобы Эрик или мадрая применяли магию при ком-либо. — Ты часто смотришь на него и сидишь обычно на светлой стороне, — поделилась девушка, чувствуя странную тревогу. — Ждёшь, что оно превратится в красивую девушку и влюбится в тебя? — Смешно. — Иначе бы ты не улыбнулся, — Улла засмеялась, довольная маленькой уловкой, и поспешила сохранить этот момент в памяти. Для остальных он мог быть мрачной загадкой, но для неё лишь мальчишкой, который нуждался в чужом принятии, как и она, и хотел лучшего для своих людей. — Ты, правда, выглядишь… Как тот, кто ждёт чьего-то появления. Эрик моргнул. Раз, два. Захлопнул ветхую книгу так же, как в прошлый раз, — резко и грубо, разрушив тем самым былую атмосферу спокойствия и весенней оттепели. Но потом нахмурился, увидев мелькнувшее на лице сестры замешательство и протянул руку вперёд, ладонью вверх. Улла замерла в приятном томлении, как сулийская девочка перед своим первым серьёзным гимнастическим трюком. Она кивнула, поняв, что он ожидает позволения. Подумать только… Тёмный клубок завихрился на его ладони: сначала как тонкие нитки, закручивающиеся в клубок, а потом как ленты, бархатные и темнее на оттенок, словно вот-вот из его руки появится маленькое чёрное платье, но Эрик не стал продолжать, он расслабил пальцы, и всё исчезло. Сердце стучало до того громко, что его отзвук расходился где-то рядом с ухом. Улла не могла точно описать чувство, что испытывала: это было пугающе и завораживающе в одночасье. — Ты гриш, заклинающий тьму? Багра… тоже? Эрик кивнул, смотря на неё дольше обычного. — Это потрясающе, если честно. И страшно, и красиво. — Это всех пугает. В большинстве случаев, — без эмоций сказал он, подняв голову, прикрыл глаза из-за слепящих лучей и даже нахмурил лоб, когда весенний ветер принёс запах прелой травы и набухающих на ветках почек. — Ты боишься? — без расчёта на ответа спросила девушка, спрятав пальцы в рукавах. — Боялся. Очень давно. Просил мадраю оставлять на ночь свет в лампе, но она чаще тушила, чем прислушивалась к моим просьбам. Улла понимающе цокнула. — Теперь я понимаю твою тягу к свету. Он кажется безопасным, не так ли? — Сколько безопасным, столько и разрушительным. Ничто в этом мире не может пообещать тебе полноценной защиты. — Что насчёт семьи? Эрик вздрогнул: видимо, не был готов к тому, что разговор примет такой оборот. — В нашем случае кровь это всё, что у нас есть. Улла не знала, где они в итоге окажутся, как долго она сможет переваривать компанию матери, что зовёт её косточкой, которой Улла умудрилась застрять в её горле, не знала, сможет ли найти своё место в мире. Но будучи рядом с братом, она ощущала покой и принятие, которых была лишена слишком долго. И сейчас была благодарна даже за такие крупицы устоявшейся гармонии. ××× Он увидел её не сразу, сначала лишь группу сулийских детей — низких и высоких, но всех худых-худых (то сказывался кочевой образ жизни и вечные тренировки многих гулять по канатам и верёвкам, натянутыми между двумя деревянными установками) и одинаково восторженных, с замиранием сердца глазеющих на Уллу, поющую что-то мягкое и плавное, как подтаявшее на солнце масло. Позже он узнает, что это был мотив на отрывистом стаккато с частыми неожиданными синкопами — дань памяти тому дню, когда она обрела, казалось, лучшую подругу. Эта песня была их бронёй, одной на двоих, мощной и объединяющей, сегодня Улла окончательно её расколола. Вот только Сигне сделала это намного раньше. Улла, ещё оттененная болезненной бледностью, больше походила на призрака или восставший труп, что пальцами прорывал себе путь на поверхность, занося занозки под ногти, едва не глотая тугие комья земли. Доля правды в этом всё же была. Но даже будучи прозрачной, угловатой и тяжело дышащей, Улла была олицетворением огня, живущего в глубине моря без вмешательства магии. Она жила и выживала, выковывая новую кольчугу, превозмогая боль, пела, чтобы тренировать связки. Ежедневно рассказывала сулийской детворе о полярных китах, мерцающих медузах-аурелиях и бледно-розовых актиниях, что видны в солнечные дни на мелководье, поддерживая легенду о том, что долгое время жила среди хедьютов на севере. Улла сплошь была Морозовой — училась сохранять ледяной панцирь при палящем солнце. Он медлил с решением показать ей часть истины — часть себя и своей жизни — когда призывал тени и усердно пытался прочитать её реакцию, пытался понять, к какой группе людей принадлежала сестра — к тем, кто готов был утопить его в ледяном озере ради пары костей или к тем, кто мог не показывать своих переживаний, но однажды поклясться, что сожжет тысячи деревень за него. Не в его суте было торопить события, но ответ Уллы многое значил. Они все в одночасье могли оказаться на костре за ту мерзость, по мнению тех же фьерданцев или отказников, что текла в них вместо крови, им предстояло прожить ещё тысячи таких жизней, полных лишений, гонений и отшельничества, но Александр неотступно и упрямо верил: однажды гриши найдут пристанище. Выйдут из тени. Обретут заслуженное могущество и признание. Поднимут восстание против чужих, ограниченных убеждений. И они с сестрой встанут во главе.