Прощай, мой ясный огонек

1262 год, Каэр Морхен

Зимовка в Каэр Морхене — удовольствие для очень узкого круга любителей. В основном для тех, кто хочет проверить, сколько частей тела можно потерять на морозе, прежде чем это начнет доставлять неудобства. Крепость продувалась всеми ветрами, а ее старые камни, хранящие слишком много воспоминаний, нашептывали странные вещи. Ведьмаки предпочитали их не слушать — или заглушать проверенными способами: шулерством в Гвинте, бесконечной работой по дому, которая почему-то никогда не заканчивалась, и традиционными зимними развлечениями — вроде того, чтобы колотить друг друга до полусмерти за пару медяков. Но хуже всего была скука. Когда снег ложился такой стеной, что дверь приходилось выкапывать, Каэр Морхен превращался в западню. Пятеро ведьмаков, запертые под одной крышей, с накопленной за год злостью, избытком энергии и «несуществующими» эмоциями — которые отчего-то никуда не девались — рано или поздно приходили к одной мысли: даже у самого закаленного характера есть предел прочности. И надо сказать, что каким-то загадочным, ведьмачьему разуму неподвластным способом Геральту удавалось доводить и без того паршивую ситуацию до состояния полной безнадеги. Его мрачное молчание, усиленное периодическим пьянством и выражением лица, которое можно было бы выдать за оружие массового поражения, убивало даже те редкие развлечения, что ещё оставались. Даже Ламберт в своем самом поганом настроении и тот факт, что Айден просто был… ну, Айденом, не могли сравниться с этим всепоглощающим туманом тоски, который Геральт распространял по Каэр Морхену вот уже три недели. Ламберт, не отличавшийся терпением даже в лучшие дни, был на грани. Эскель же просто тревожился. Геральт никогда не славился болтливостью или веселым нравом, но, приезжая в крепость, хоть немного расслаблялся. Позволял Ламберту втянуть себя в очередной идиотский розыгрыш, засиживался с Эскелем или Весемиром за беседами, азартно ставил на кулачные бои и партии в Гвинт — правда, ни разу так и не обыграл Эскеля: тот уже который год удерживал звание чемпиона. Но в этом году молчание Геральта было тяжелее обычного. И Эскель начинал подозревать почему. С той самой зимы, когда Геральт вернулся в Каэр Морхен, чертыхаясь на какого-то чересчур настырного барда, который, похоже, напрочь игнорировал намеки и упорно отказывался оставить ведьмака в покое, крепость уже не знала тишины. Вдоволь посмеявшись над историей о том, как тот самый бард ухитрился не только не отстать, но еще и сложить об этом хитовую балладу, ведьмаки были вынуждены терпеть бесконечные… нет, не жалобы, а самые настоящие стенания Геральта. Стоило ему хоть разок выпить, вспомнить про охоту прошлого года, как разговор неизбежно сворачивал в предсказуемом направлении. — Да это же издевательство! — возмущался он, размахивая кружкой. — Ты только видел, какие у него глаза? Человеческие глаза не могут быть васильковыми! Это противоестественно! И ведь использует их, сволочь, в своих целях! Стоит только кинуть этот свой идиотский взгляд на трактирщицу — и все, вот тебе и обед, и выпивка, и горячая ванна, и отдельная комната, только играй вечером. Да это же мошенничество в чистом виде! Ламберт, не отрываясь от гвинта, едва заметно скосил глаза на Эскеля, который с трудом сдерживал улыбку. Да, что-то подсказывало им, что эта история будет преследовать их еще не одну зиму. В Каэр Морхене правило было простым: никто не напоминал Геральту, что чем больше он пил, тем чаще называл своего барда красивым, возмущался, как тот ухитряется поддерживать такой блеск волос в дорожной пыли, и рассуждал о взгляде, каким Лютик смотрел на него, словно ведьмак лично подвесил луны на небе. Первые лет десять за этим было даже забавно наблюдать. Геральт, упрямо не замечавший, что по уши влюблен в барда, был источником нескончаемого веселья. А потом… потом вдруг стало не до смеха. Геральт рассказал им про чародейку с фиалковыми глазами. Про джинна. Про то, как едва не убил Лютика, вместо того чтобы, как нормальный человек, заварить успокаивающий настой и пойти спать. Ламберт, не теряя времени, громогласно объявил, что ведьмам верить нельзя. А вот Эскель не нашёлся, что сказать, когда Геральт вдруг проронил, что Йеннифэр для него важна. Что, возможно, он ее любит. Теперь же он не говорил ни о ней, ни о Лютике. В общем-то, почти ни о чем не говорил. За последние пять лет Геральт не раз впадал в такие мрачные состояния — обычно из-за Йеннифэр. Неделями ходил хмурый и молчаливый, кипел в собственном раздражении после очередной ссоры, а потом исчезал в портале и возвращался под утро, пахнущий сиренью и крыжовником. Их… отношения, если это вообще можно было так назвать, не шли на пользу ни одному из них. Но Эскель не был тем, кто лезет с советами в любовные дела брата. Особенно если эти дела грозили швырнуть его в озеро или запереть в другой Сфере. Если бы это была просто очередная ссора с Йен, все уже давно бы закончилось — громко, с бурей эмоций и, скорее всего, разнесенной в щепки мебелью. А после — не менее громким примирением. Значит, дело было в барде. А это уже ничего хорошего не сулило. Эскель ткнул локтем Ламберта, который был слишком занят своим кошачьим собратом, каким-то чудом ухитрившимся приручить этот ходячий сгусток сарказма и дурного характера. Айден нехотя оторвался от растрепанного, одурманенного поцелуями Ламберта, вопросительно приподнял бровь и проследил за его взглядом. Геральт пил. Судя по уровню жидкости в бутылке с белой чайкой на этикетке, уже вторую за ночь. Сидел у очага, закутавшись в шкуры, и раз за разом сжимал веки, будто пытался сдержать слезы. А может, и правда пытался. От этого у Эскеля неприятно заныло в груди. — Вы двое, наверх, — бросил он, вставая из-за стола. — Никто не хочет на это смотреть. Ламберт закатил глаза, Айден фыркнул, но оба предпочли не спорить. Эскель проводил их взглядом, обдумывая, стоит ли налить себе тоже чего для храбрости. Потом решил, что лучше воспользоваться уже имеющимся. Подошел, уселся рядом с Геральтом, бесцеремонно выхватил у него бутылку и сделал порядочный глоток. — Я не лез, потому что думал, тебе нужно время, но, мать твою, Геральт, это уже ни в какие ворота. Мы все волнуемся. Особенно я. Так что выкладывай. Что, во имя всего святого, произошло? Сначала казалось, что Геральт просто сделает вид, будто не слышит. Проигнорирует попытки Эскеля — о ужас, боги милосердные, только не это — заставить его хоть как-то выразить свои чувства. Но потом что-то прорвалось. Как будто слова, давно загнанные в самый дальний угол, больше не могли там оставаться. — Я… Лютик… он ушел, а я… я узнал только недавно… блять… — Так, из всего этого бессвязного бреда я уловил одну мысль. Значит, Лютик, твой бард, да? Он ушел, а ты сидишь тут и страдаешь, потому что… что, послал его к лешему, а теперь жалеешь? Да вернется он, он же всегда выкручивается… — Он мертв. — Голос Геральта звучал ровно, но слишком ровно, неестественно. Как будто сказанное должно было стать менее настоящим, если не придавать ему эмоциональной окраски. — Он не вернется. Потому что он мертв. И я так и не успел сказать ему… не успел сказать, что… Блять! Эскель почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Он умер, думая, что я его ненавижу. Что я не хочу его больше видеть. Что он мне… — Геральт шумно выдохнул, провел рукой по лицу, словно надеясь стереть все это наваждение вместе с усталостью. Но оно не стерлось. Он крепко сжал пальцы, закрыл рот ладонью, но это не помогло — крупные, тяжелые слезы уже скатывались по его щекам. Белый Волк, ведьмак, который не плакал с самого Блавикена, сейчас сидел, сгорбившись, пытаясь заглушить рвущиеся из груди рыдания. Эскель не шевелился. Ждал. Он знал Геральта почти так же хорошо, как самого себя, и понимал: есть моменты, когда слова бесполезны, а прикосновения — преждевременны. Ждал, когда можно будет положить руку на плечо, не усугубляя боль. Такое случалось редко, может, пару раз за всю их жизнь после Испытаний. Но если рушится что-то, что казалось несокрушимым, одной лишь волей уже не удержаться. Ламберт и Айден объявились откуда-то с краю зала — явно прятались там с самого начала, ловя каждое слово. Ламберт, конечно, скажет потом, что просто мимо проходил, но кто ему поверит? Они бесцеремонно опустились на пол у очага и принялись молча ждать. Позволили Геральту говорить. О своих мыслях. О том, чего теперь уже не исправить. О том, какие именно слова сорвались у него на той горе (за что Эскель, разумеется, отвесил ему крепкий подзатыльник). О том, сколько времени он просидел, не шевелясь, прежде чем отправиться на поиски (слишком долго, недопустимо долго — два месяца). О том, как в какой-то придорожной таверне в Аэдирне случайно услышал, что Лютик скончался в Оксенфурте. Болезнь, ничего необычного, так, судьба. О том, как хотел поехать туда, найти его могилу, но так и не смог себя заставить. Потому что тогда все стало бы слишком настоящим. А потом, в самом конце, когда разговор уже давно исчерпал себя, когда ни у кого не осталось даже сил на сарказм, Геральт произнес три коротких слова. — Я люблю его. Все еще люблю. Голос предательски задрожал. Признание сдавило на горло, вышло с трудом, но все равно вышло. Слишком поздно и слишком бессмысленно — ни для барда, ни для него самого это уже ничего не изменит. Ведьмаки жили долго. Может, даже слишком. Их смерть редко была естественной — разве что у кого-то из чудовищ оказывались когти поострее, а у людей — сталь побыстрее. Никто толком не знал, сколько лет мог бы протянуть ведьмак, если бы не лез во всякую дрянь. А вот люди… у людей было лет восемьдесят, если повезет. Может, девяносто, если не есть слишком много сала и не нарываться на неприятности. Вот почему Геральт всегда держался в стороне. Потому что не мог позволить себе привязаться к тому, кого все равно переживет. Эскель не был уверен, но, возможно, именно это помогло джинну сплести между Геральтом и Йеннифэр ту самую чертову неразрывную связь. Ведьмаку нужно было что-то надежное, что не сотрется, пока он сам не превратится в пыль, а чародейке — чтобы кто-то увидел ее настоящей, без всех ее уловок и иллюзий. Джинн же не тратил времени на философию, а просто взял и закрепил то, что уже было между ними, исполнив первое, что сорвалось у Геральта с языка. Не было смысла говорить Геральту, что им жаль. Говорить ведьмаку, что ты сожалеешь, — все равно что рассказывать коту о своих чувствах. Все поймет, а виду не подаст. Айден предложил оставить на могиле ведьмачий медальон — в знак уважения. И впервые за долгое время Геральт посмотрел на него так, что это почти можно было принять за улыбку. Почти. Усталую, вымученную, но все же улыбку. Геральт больше не говорил о Лютике до конца зимы. Но даже Весемир, видавший виды и переживший немало сломленных ведьмаков, не мог не заметить, как призрак барда ходит за Геральтом по пятам. Как сожаление, горькое и неотступное, вплетается в каждый его день. Стоило лишь наткнуться на пыльный сборник стихов в библиотеке Весемира — и вот уже дверь в комнату Геральта захлопывается с таким грохотом, что каменные стены Каэр Морхена содрогаются. Потом его не видно часами. Он начал писать. Бес знает, где он нашел потрепанный дневник, но теперь водил по нему угловатым, тяжелым почерком. Записывал мелочи — то, что, как ему казалось, рассмешило бы Лютика. То, что он сказал бы барду, если бы тот… если бы он был рядом. Иногда кто-то находил смятые листки с грубыми набросками — слова извинения, признания, перечеркнутые, будто таким образом их можно было вычеркнуть и из сердца. Они не предназначались для чужих глаз. Но один из них Эскель все же поднял и, не читая, убрал в свой ящик. Зима в Каэр Морхене тянулась глухо и напряженно. Геральт злился, мрачнел, выходил из себя по пустякам — но хотя бы теперь не выглядел так, будто собрался проверить, с какой высоты ведьмак должен прыгнуть, чтобы разбиться насмерть. Когда он однажды привязал к ветке дерева с медальонами тонкую струну от лютни и подвесил на нее кусочек гладко отполированного дерева, никто не сказал ни слова. Весной они разъехались. И Геральт уже не был тем, кем вошел в эту зиму. Лютик и прежде менял его, медленно, незаметно, за годы их дружбы. А вот его смерть… его смерть сломала в Геральте ту часть, что так упорно твердила: «Я ни в ком не нуждаюсь». Для Лютика это уже ничего не значило. Зато Геральт наконец понял, какова настоящая тишина. Не та, что накрывает уснувшее поле боя, не та, что ложится рядом после долгого пути. Настоящая, глухая тишина. Та, в которой нет даже чужого дыхания. Солнце никогда уже не будет таким ярким, как тогда, когда оно жило в каждой улыбке и каждом движении Лютика. И если кто-то и знал ответ на вопрос, сможет ли Геральт когда-нибудь снова почувствовать то тепло, — он молчал.

↢ ❦ ↣