Моя любовь всегда с тобой...

      — Кстати, Така, ты, наверное, хочешь узнать, почему я так здорово отсношал тебя вчера? Так вот, у меня был опыт. Я трахал твою мать.       — ЧТОО???? ***       Импала споткнулась в самое неподходящее время — когда Муфаса уже почти выдохся и через несколько мгновений начал бы замедляться, отпуская несостоявшуюся добычу. Она полетела вперёд, через шею, перебирая тонкими длинными ногами в воздухе, и утробно гоготнула от страха. Муфаса даже не успел моргнуть — послышался странный щелчок, он увидел, как неестественно загибается травоядная шея, как мелькают в воздухе длинные тонкие ноги. Он выдохнул и затормозил, чтобы не влететь в неё на полном ходу.       Импала ещё дёргалась, безвольно, обречённо, когда он, переводя дыхание, уже стоял и смотрел на неё. Так странно. Взяла и споткнулась. Упала. Сломала шею. Испускает дух. А могла бы перелететь через роковой камень и даже не заметить его. Жить дальше. Хотя бы до завтра. Ведь уже скоро ночь. Время охоты подходит к концу.       Он увидел, как к нему мчит Эше. Она видела всё издалека и наверняка не поняла, что случилось.       — Сама? — спросила она, не заметив на уже затихшей туше крови.       Муфаса кивнул, не зная, что сказать вслух. Эше тоже помолчала, переводя дух.       — Странно. Обычно они такие глазастые, и прыгают высоко. А эта…       — Может, болела чем-то.       — Да. Возможно…       Эше оглядела измятую траву и нашла злополучный камень. Подошла, потрогала лапой.       — Тебе тоже стоит быть осторожным, Муфаса. — Она посмотрела на него серьёзнее, чем обычно. — Один камень — и… даже не хочется говорить.       Муфаса улыбнулся ей.       — Не переживай, Эше. Я осторожен.       — Ты опять не смотрел под лапы. Я уверена. Ты почти всегда забываешь смотреть под лапы. Глядишь только вперёд.       — Нет, я смотрю, я вижу, где бегу. Этот камень бы я точно заметил. Но… — Он повёл лапой. — Она заметила его первой.       — Ты… ты ведь понимаешь, что может произойти, если вдруг ты вот так же… как она…       Муфаса с удивлением внимал ей. Он не помнил, чтобы Эше так настойчиво переживала за него.       — Эше. Правда. Я осторожен. Я аккуратен. Я всё вижу. Тебе не стоит бояться за меня. — Он сделал к ней шаг, улыбнувшись уже не так явно, а просто чтобы показать ей свою уверенность. — Я уже почти взрослый. Мне уже двадцать лун…       — Вот именно! — почему-то почти крикнула львица и оскалилась, вильнула хвостом. — Ты… тебе уже двадцать лун и ты просто не понимаешь, что будет с нами, что будет со мной, если с тобой вдруг что-то произойдёт! Подумай об этом, Муфаса, пожалуйста, подумай! Это не игра! Пожалуйста, пойми — не игра!..       — Эше, прошу, — сказал ещё более удивлённый лев, но как чувствовал — ещё более вкрадчиво. — Всё будет хорошо. Я обещаю тебе, что буду смотреть под лапы. Всегда. Только… пожалуйста, не… Я обещаю, обещаю, Эше. Ну. — Он улыбнулся шире, как можно добрее и деликатнее, и снова сделал к ней шаг.       Эше смотрела на него, и губы её дрожали.       — Муфаса… я… — Она отвернула голову и провела лапой по глазам. — Я так переживаю за тебя. Я так переживаю. Я… я представила, что бы было, если бы ты… и…       Муфаса никогда не видел львицу такой. Ту, что заменила ему мать, ту, что стала ему самым близким существом в прайде. После брата…       Он вдруг вспомнил, как Така лизнул его, уже давно, в сухом сезоне, лёжа в дикобразной ямке. И как он сам лизнул его в ответ…       Почему, зачем он вспомнил это сейчас?..       — Эше. Я буду осторожен ради тебя, — сказал он и подошёл к ней вплотную. Эше глянула на него снизу вверх — самец, бывший бродяжка, уже вымахал выше неё, его свежая рыжая грива уже начала струиться по щекам, затылку и шее. Ещё каких-то несколько лун — и она будет длинной, красивой, как у Обаси, как у других взрослых львов.       — Ты… так быстро вырос, мой малыш, — проговорила она; её глаза блестели от слёз. — Так быстро… мой любимый малыш…       Она ткнулась ему холкой в шею, ощущая, как неотросшая грива приятно щекочет ей затылок и уши. Муфаса не отстранился — закрыв глаза, он подался вперёд, на львицу. А потом понял, что хочет обнять её лапой. Как тогда, когда нашёл её плачущей в корнях мёртвого дерева, и когда она ничего не сказала ему о причинах своих слёз. Они просто обнялись. А потом она стёрла слёзы об его шею и посмотрела в глаза, словно желая, чтобы он всё сам прочёл в них. Но тогда Муфаса ничего не понял. Не распознал намёка.       — Я так люблю тебя, Муфаса, — прошептала сейчас Эше, замерев под его неотросшей гривой. Прошептала странно, тихо, проникновенно. — Ты — свет моей жизни. Ты — мой свет. Мой свет, мой… лев.       Муфаса вздрогнул, раскрыл широко глаза и невидящим взором посмотрел на проплывающие над горизонтом редкие облака. Что… что такое она сказала? Почему…       — Лев?.. — повторил он глухо.       Вместо ответа Эше вдруг, вынырнув из-под его шеи, и, не обращая внимания на ошеломлённость молодого самца, ткнулась ему в подбородок своим мокрым языком, словно решив съесть, жадно провела по всей его юной широкой морде — снизу вверх, слева направо — разлизала, исступлённо, не открывая глаз, по-хозяйски наступив на его лапу своей, чтобы подчеркнуть всю серьёзность своих чувств и намерений. Муфаса перестал двигаться и дышать, ощущая и видя невероятное. Неужели… неужели она всё это время… Эше… та, которую он почитал своей матерью…       — Боги, как же я люблю тебя, Муфаса… — утробно проурчала взрослая львица, оторвав от него свой ненасытный язык, и, открыв глаза, посмотрела на него в упор. Её взгляд горел огнём — но только пару мгновений. Она вдруг увидела, осознала, как шокировал её поступок молодого льва. — Муфаса… я… Нет… нет… прости… о боги, что же я… Что же я наделала, Муфаса…       Он видел, как быстро меняются эмоции на её морде, какой жуткий страх охватывает несчастную жену Обаси. Красивую взрослую львицу, мать его брата.       — Прости… пожалуйста… — Она отстранилась от него, потом отошла ещё на пару шагов, повернулась хвостом. — Я так испугалась за тебя. Я представила, что тебя больше нет, что ты погиб, и я вижу твоё тело… Как видела тело моей… сестры Рани. Я любила её. Больше жизни. И увидела как… как она лежит, вся в крови, в… болотной жиже… моя красивая Рани… затоптанная, исковерканная, только что живая… Боги… я бы не вынесла такого зрелища ещё раз — тем более, с тобой, Муфаса. — Она обернулась, глянула на него пронзительно. — Ведь я и правда люблю тебя. Как льва. Как… самца…       Она замолчала, шевеля хвостом, потом отвела взгляд.       — Ты — мой новый свет, Муфаса. Ты… Я видела, как ты рос. Видела прекрасного милого львёнка, который мужал и креп с каждым днём. Видела, каким ты становился. Видела, чем ты наделён. Ты — особенный лев, Муфаса. Особенный. Муфаса… это значит «король». Ты… ты настоящий король, ты должен стать, должен быть королём, а не… а не…       Она замолчала и от испуга даже зажала себе лапой пасть. Потом вновь посмотрела на Муфасу. Он внимал ей — её молодой лев, её король.       — Мне не суждено быть королём, Эше, — решился всё же сказать Муфаса, будто обрадованный переменой темы. — И мы оба это знаем. Во мне нет королевской крови. Да и имя…       — Отец любил тебя, раз так назвал. И твоя мама. Они знали, что тебе суждено стать великим львом. И ты им станешь, Муфаса. Король Муфаса.       Муфаса удивлённо посмотрел на неё.       — Стану? О чём ты говоришь, Эше?..       Эше помолчала, глядя себе под лапы.       — Ни о чём, Муфаса, — наконец, проговорила она. — Для этого разговора слишком рано… или… точнее сказать, слишком поздно.       — Нет, Эше, скажи, — заупрямился лев. — Ты уже так много сказала мне, и сейчас мы просто перестанем говорить и пойдём, как ни в чём не бывало? Нет.       Она вновь посмотрела на него. В её глазах горели искры восхищения.       — Король… — сказала она. — Да… ты, ты — король. Ты — настоящий король. Я бы отдала тебе жизнь, Муфаса. Я бы… Будь мне на пару сезонов меньше, или тебе — больше… да, наверное, и сейчас, но… теперь уже ничего не изменить, всё идёт как идёт, и преступно будет что-то менять, рвать в клочья прошлое, рвать чужие души и судьбы…       — Я не понимаю, Эше…       — Я хочу сбежать с тобой отсюда! — прокричала львица неожиданно, так громко, что Муфаса даже отступил от неё на шаг. — Я хочу основать с тобой прайд, Муфаса! Я хочу, чтобы ты… трахнул меня, я хочу понести от тебя львят, много львят, наших наследников. Я хочу… я так этого хочу… боги, боги!!! Я так этого хочу!..       Она больше не могла сдерживаться — она зарыдала, громко зарычала от тоски, и из глаз её брызнули бурным потоком горькие слёзы. Она упала в траву, прямо у мёртвого бока импалы, уронила голову на лапы, прижала уши, затряслась, забилась в плаче. Муфаса совсем недолго наблюдал это — не смог, подошёл, лёг рядом, обнял за плечи, прижался к несчастной львице — своей второй матери и… возможно, первой настоящей любви?       — Я тоже люблю тебя, Эше. Очень люблю, — сказал он вполголоса, и она, будто специально, чтобы не заглушать его слова, успокоилась и перестала рычать. — Без тебя у меня нет дома. Настоящего дома. Ты — моя семья. Ты моя самая родная львица… сейчас… но, скорее всего, и навсегда ею останешься.       Она обернулась в порыве, глянула на него, сощуренная от слёз и светившего в глаза закатного солнца.       — Не плачь, Эше. — Он, тоже в порыве, не желая видеть слёзы на её морде, потянулся к ней и осторожно лизнул в щёку. — Не плачь. Давай я вытру тебе слёзы.       — Мой Муфаса… мой хороший… мой славный… — говорила Эше, чувствуя на себе его тёплый язык. Он умывал её, совсем как она его ещё недавно… и уже так давно…       — Всё будет хорошо, Эше, — пообещал он ей и вновь облизал её красивую морду, задел вибриссы и лакричные губы. Она зажмурилась, выпуская под веки остатки слёз, тоже подхваченные его языком.       — Спасибо… спасибо тебе, родной… хороший… славный… — Она прижалась к нему, принимая всё новые порции любви. — Мой… король… Муфаса…       Лев замедлил умывание.       — Эше… я…       — Ты всегда — всегда будешь моим королём, Муфаса… Моим истинным королём.       Она снова глянула на него, и Муфаса вдруг увидел в её глазах странные огни, то ли отсветы заходящего солнца, то ли… что-то другое… непостижимое, но такое простое, понятное на подсознательном уровне — и совершенно неизведанное. Она медленно закрыла и открыла свои уже совершенно сухие от слёз глаза, будто приглашая его понять, разведать, изучить эти свои тайны. А он, глядя в них и чувствуя, как всё сильнее и громче колотится его сердце, понял, что хочет принять её приглашение. Приглашение на таинство познания.       Он почувствовал, что она хочет встать, она зашевелилась, обнимаемая им, и он, не желая поначалу отпускать её, всё же поддался, разрешил. Она, не сводя с него глаз, почти не мигая, всё с тем же огнём в них, медленно, по-кошачьи, потянулась, привстала, но не до конца, а, поджав под себя передние лапы, упёрлась на них, легла обратно. Муфаса увидел краем глаза, что так же она поступила и с задними, завертела из стороны в сторону своим длинным львиным хвостом. Он отстранился, внимая странному, манящему зрелищу этой будто давно знакомой, древнейшей на свете позе, доселе ему неизвестной, но известной тысячам тысяч его самцовых предков, тысячам тысяч львов до него — и после. Он ощутил излучаемый её телом, её позой, её обнажённой душой странный, желанный, манящий призыв. Он почувствовал, как поднимает губу, как утробно рычит в ответ на этот призыв. И… вдруг ему всё стало ясно, больше не было никаких загадок, никаких тайн — лишь инстинкт его молодого, львиного, самцового тела.       Он не помнил, как обошёл её, насел, навалился всем весом, сжал с боков её золотистую тушу, чувствуя приправленный балдеющей юностью древнейший инстинкт. Вот… вот… сейчас… сейчас… Он тыкался в неё промежностью, стараясь нащупать… что? для чего? зачем? Он не знал. Инстинкт был нем, но требовал, жаждал, пытал. И Муфаса подчинялся ему. Он не мог не подчиниться. Да, вот… что-то появилось… он чувствовал как вечерний ветерок слабо подёргивает наготу его вновь открывшегося секрета, его короткого, но властного жезла судьбы, самцовости, самой жизни. Что же это… как… откуда… Надо. Надо!       Он обхватил её шею зубами, резко, непреклонно, властно. Потянул на себя. Боги… ведь ей… ей же не больно?..       — Давай же… давай… — услышал он её приглушённый голос. — Муфаса… Мой… король…       Да. Ты права, Эше! Да! Я твой король, Эше! Я — ТВОЙ КОРОЛЬ!       Жезл судьбы упёрся во что-то такое же обнажённое, словно их львиные души сейчас. Но её обнажённость была податливой, она забрала его в себя с первого же тычка, и Муфаса, рыкнув от этой сладчайшей податливости, понял, что не хочет выбираться оттуда…       Эше зашипела от боли.       — Д-да… ещё… ещё, Му… фаса…       Боги, как же приятно… что же это…       — Ещё, Муфаса…       Да… вот ещё…       — Ещё, про… шу…       Получай, Эше, получай.       — Д-да…       Да — вот. Вот!       — Муфаса…       Эше. Эше. Моя Эше. Моя. МОЯ!       — Не… оста… навливайся…       И не подумаю. Не посмею. Даже не жди, Эше, даже не мечтай!       Он ускорился, чувствуя нарастание невероятного, непреложного, логичного, сладкого, головокружительного, убийственного в своей правоте ощущения. Да… ещё… вот ещё… Что же… что же будет… скажи мне, Эше… скажи?       Будем… лишь мы с тобой, Муфаса. Лишь мы с тобой…       Да, да, ДА, ЭШЕ!..       Я — твоя, Муфаса. Я — твоя и только твоя…       МОЯ!       Ты — истинный король, Муфаса. Ты — мой король…       Я — ТВОЙ КОРОЛЬ!       Лапы дрожали и не могли выдержать его веса. Он завалился на львицу, похоронил её под собой, заёрзал, пытаясь достать собой до самой её сути, до самой глубины открывшейся ему благороднейшей самочьей души. Эше шипела и утробно рычала, чувствуя внутри себя его шипастое естество, больное, ранящее, извергающееся первой своей любовью, прекрасной и удивительной, потому что она была первой, зачином всей судьбы и жизни её льва, её выросшего львёнка, её короля, её самца, которого она ждала всю жизнь, ждала тоскливо и тяжело, но как оказалось — не напрасно. Она терпела свою самочью боль, которая в иной раз бы сдёрнула её с места, разъярила бы, заставила ударить того, кто её причиняет, кто мучает её благородное, несчастное естество. Она терпела её, потому что эта боль, терзая тело, исцеляла сейчас её душу. Эше улыбалась и рычала своей боли. Своей судьбе. Своей жизни.       Своему льву.       Текли мгновения. Текла любовь. Эше чувствовала, как она струится по её шерсти. Боги… боги… это он… Это всё — ОН…       Он глубоко вздохнул, наконец, перестав заваливаться на неё, попытался подняться, но лапы плохо слушались его приказов. Она обернула к нему голову, задела вибриссами неотросшую гриву.       — Ты… ты как, Муфаса?       Он не ответил, вновь тяжело вздохнул и снова попытался встать. Эше чувствовала, как его юный самцовый жезл, перебирая шипами её естество, выскальзывает наружу, легко, болезненно для неё, и она знала, насколько непостижимо приятно — для него. Боль, что даруют самцы — непреложна, верна, незыблема. Гуманна. Искренна. А боль от него — гуманнее и искреннее во сто крат.       — Тебе нехорошо? — Она привстала, когда он всё-таки поднялся с неё и отошёл на шаг. Она видела, как у него дрожат лапы, будто в лихорадке.       — Это странно… Никогда такого не ощущал, — наконец, проговорил юный самец и посмотрел на неё, пытаясь улыбнуться.       — Оно пройдёт. Не переживай, Муфаса. — Она встала, и хоть сзади у неё самой всё зудело и ныло, жаждя успокоительной влаги языка, львица всё же поспешила прижаться к своему льву, успокоить его. — Всё пройдёт, Муфаса. Всё пройдёт.       Он, немного помешкав, принял её ласку, прильнул к своей львице, положил голову ей на холку. Глубоко дышал, смотрел на коснувшееся горизонта солнце, наблюдая, как оно плывёт в дрожащем вечернем воздухе.       — Эше… — произнёс он. — Это ведь… было то самое, да?       Львица улыбнулась его словам.       — Да, Муфаса.       — Но ведь… ведь ты… ведь мы…       Она лизнула его в шею.       — Ничего не бойся, Муфаса, ничего не бойся…       — Но как же… а если… будут львята…       Эше рассмеялась, не сдержавшись.       — Нет, львят не будет. Сейчас не тот сезон. И тебе пришлось бы сделать это раз десять — то, что ты сейчас сделал. Хотя… может, я ошибаюсь, и тебе хватило бы и восьми раз. — Она вдруг игриво боднула его мордой, как ровесника. — Так что не переживай, Муфаса. Не переживай.       Он помолчал.       — Это произошло… Но… Я совсем не думал…       — Всё в порядке, родной.       — Я не думал о тебе в таком ключе, Эше. Никогда не думал!..       — Я знаю, знаю.       — А как же Обаси? Как же… Така… Он ведь твой сын, а я…       Он не договорил, запнулся, поник. Потом вновь посмотрел на львицу, с тревогой, удивлением и страхом.       — Если Обаси узнает…       — Обаси не узнает. Никогда. — Львица насупилась, вспоминая законного супруга. — И не будем о нём. Меньше всего, что я сейчас хочу — чтобы ты винил себя, Муфаса. Это была я — и только я. Я захотела этого. А ты… ты просто всё считал правильно, ты увидел это в моих глазах. Ты почувствовал свою силу, ты почувствовал себя львом. И… это произошло. Само собой… Это наша природа, наше естество, Муфаса. Наша истина.       Она умолкла. Лев тоже молчал, не зная, что ответить, и чувствовал её дыхание своей шеей и грудью. Дыхание благороднейшей, щедрейшей самки на всём свете. Той, что он считал матерью. И которая стала ему больше, чем мать. Отныне и навеки. Кого винить в этом? И надо ли?..       Он вдруг понял, что нет. Он отстранился от Эше — чтобы вновь посмотреть в её глаза. В глаза благороднейшей львицы на свете.       И тут он увидел в них слёзы.       — Ты… ты плачешь, Эше? — произнёс лев удивлённо и тихо.       Она улыбнулась ему, роняя слезинки в траву.       — Да, Муфаса. Да…       — Но… почему…       — Потому что ничего уже не будет как прежде, Муфаса. Ничего. — Она утёрла глаза лапой, помолчала. — И даже то, что было сейчас — не продлится долго. Я знаю это.       — Но…       — Не перебивай. Прошу, — вдруг сказала она строго. — Наша жизнь не бывает такой, какой мы хотим, Муфаса. Не бывает. И я… я знаю, я просто знаю, что скоро всё изменится. Я не чувствую это, а знаю разумом — как тo, что завтра вновь взойдёт солнце. И я… я хочу, чтобы ты пообещал мне, Муфаса. Пообещал одну вещь.       — Какую вещь, Эше?..       — Не предавай тех, кто любит тебя. — Она смотрела на него в упор, всё так же строго, но с едва уловимой сердечностью. — Тех, кого чувствуешь, кого знаешь, что они любят тебя. Не предавай их никогда. Будь верен им в ответ, даже если не можешь ощутить к ним ответной любви. Просто верь их преданности. Верь их чувствам. Верь им самим. Любовь… может изменить судьбы. Может изменить жизнь. Она может заставить реки идти вспять, она может изменить тот неуловимый момент, когда добро перерождается во зло. Не упусти его, Муфаса, не упусти этот момент. Не упусти… И будь любим, мой лев. Будь любим. И люби сам. Прошу тебя.       Муфаса, поражённый в самое сердце, заворожённый, ошеломлённый её речью, не знал, что ответить. Он просто смотрел на неё, смотрел, почти не мигая.       — Я не всегда буду рядом, Муфаса. — Она коснулась лапой его груди. — Но когда меня не станет, не будет рядом — на время или до конца вечности — прошу, помни то, что я тебе сейчас сказала. Помни меня через эти слова. Пусть они живут вот здесь. Пусть я живу в них, в самой глубине твоего сердца.       — Я обещаю тебе, Эше. Обещаю, — вдруг ответил ей лев и, чувствуя прилив эмоций, вновь приник, обнял свою львицу, свою мать, свою первую любовь. — Они будут в моём сердце. Они… уже сейчас в нём. И — навсегда.       Они замерли в объятиях друг друга. Помолчали. Вновь отстранились и посмотрели друг на друга. Улыбнулись.       — Пойдём домой, Муфаса, — сказала Эше и ласково ткнула названого сына носом в щёку. — Уже поздно.       — А импала?       Эше перевела взгляд на безжизненную травоядную тушу, ставшую свидетелем, да и причиной всего того, что произошло с ними сейчас.       — Не пропадать же несчастной, — проговорила она. — Давай я возьму, чтобы Обаси не почуял на ней твой запах.       — А ты ведь… у тебя…       — Небеса… да. — Эше вздрогнула. Точно. Как она могла такое забыть…       Она села и, красиво вытянув заднюю лапу, начала приводить в порядок своё замученное лоно. Муфаса молча наблюдал за её туалетом.       — Что, нравится вид? — неожиданно игриво произнесла она после того, как хорошенько вылизала оба своих полукружия, в этот сезон еле заметные среди её золотистой шерсти. — Ты бы не смотрел, если бы тебе не нравилось, мой юный лев.       Муфаса сглотнул и потупил взор. Ему нравилось.       — Говоришь, львят не будет, Эше?.. — осведомился он, вновь глянув на неё.       Эше расхохоталась, звонко и высоко, совсем как юная девочка-львёна. Она поняла его взрослый намёк. ***       — Ты хочешь сказать, что… потом просто отсношал мою мать ещё раз? И она совершенно не была против?..       — Я хочу сказать, что потом я отсношал её ещё трижды.       — Ч-что?..       — А потом мы делали это каждый день, с восходом солнца, иногда после заката. Тогда, когда уходили на охоту, или возвращались. Или вместо. Или вместе. Иногда я сношал её прямо на трупе зебры или гну. Иногда на термитнике, чтобы под её пузом шевелились и ползали эти маленькие тварёныши. Ей это нравилось. Безумно.       — Боги…       — А иногда, когда ветер дул в другую сторону, мы делали это, глядя на Обаси, на твоего папку — в прямой его видимости. Мы видели его, смотрели, как он спит — пузатый лентяй и дармоед. Она затыкала себе пасть лапой, чтобы не зарычать, а чаще всего это делал я. Или просто забирал её шкуру в зубы и тянул на себя, душил её до потери сознания. Как же она кайфовала, если бы ты только знал, Така. Если бы ты только знал…       — Боги… Не могу поверить… И всё это время я даже… не догадывался… Как вы… Как вам удавалось? Мы же… Ты ходил с ней на охоту, папа в это время держал меня в прайде с собой и дядями. Но… Всё остальное время мы были с тобой. Как я… Почему я никогда не замечал на тебе её запах? Ну, может пару раз замечал… Но…       — Мы умели скрываться. Иногда мы делали это, глядя на тебя.       — Ой, да ладно. Серьёзно?       — Да, Така. Ты лежал в траве, и не знаю, чем ты там занимался, но мы видели тебя и сношались. Жёстко, жёстко сношались.       — Ой, да ну… Знаешь, что-то я тебе не верю, Муфаса.       — Мы сношались и смотрели на тебя. Она видела тебя в тот момент, когда кончала. Тебя, Така.       — Ладно, всё, хватит, брат. Я устал. Я вижу, что ты просто издеваешься надо мной. И ничего у вас не было, ты всё выдумываешь. Ну… может, было в тот первый раз, может, было ещё пару, но остальное ты просто выдумал и решил посмотреть на мою реакцию. Ведь так? Созна…       — Да, ты меня раскусил, Така. Раскусил.       — Ч-что? Ты… вот просто так признаешься? Неожиданно…       — А что?       — Ну… Я думал, ты будешь отпираться, придумывать дальше, придумывать свои небылицы.       — Ну, а какой в этом толк? Даже королю нужно признавать, что в чём-то он не так хорош.       — Хе, звучит как хороший вывод, брат.       — Да. Если даже тебе удалось раскусить меня — это значит, что я действительно плохой актёр.       — Так… что ещё значит — «даже тебе удалось»?!..       — О, а Сараби считает, что у тебя симпатичные яйца.       — С-сараби?       — Да. Когда ты их к ней подкатывал. Кстати, объясни, зачем ты это делал? Зачем была нужна вся эта фигня с уткой, раз на самом деле ты любил меня?       — Я… я не готов пока про это говорить. Может, потом как-нибудь, брат…       — Она, если что, согласна на тройничок.       — ЧТОО???? _________ 21-24 марта 2025 года Медведково, Ботанический Сад